брату Павлу. Несу ее горячей, вместе с хлебом, привезенным накануне из города. В кустарниках и полях меня сопровождает без умолку треск сороки. Она словно бы поторапливает с материнским наказом: что может быть хуже, нежели оставить брата голодным?
Брат что-то ремонтировал в тракторе. На телогрейке лежали детальки. Павел нервничал. Простой трактора не сулил ничего хорошего.
Брат поспешно поел на зеленой меже и принялся опять за ремонт. Но тут же почему-то вернулся и потребовал вывернуть карманы:
— Кольцо от магнето брал?
Непонимающе смотрел я на Павла. Таким странным он прежде не помнился. И увидеть-то как следует не увидел его разобранное магнето.
Я ушел от Павла обиженным.
А через неделю в приречных лозняках мальчишками смотрели мы старые сорочьи гнезда. Кто-то подзудил проверить, уверяя, что в прежних гнездах сороки не селятся. И в одном из них, под облетелой прошлогодней листвой, обнаружилось нежданно кольцо. Никому не взбрело бы подумать, что унесла его с поля сорока, стрекотавшая в кустах на окраине поля.
С удивлением и торжеством показывал я затем эту находку. Возможно, была сорока из того же гнезда, из которого прежде сама и вылупилась. Местный учитель написал про случай в областную газету. Павел прочел заметку и, заглаживая вину, без конца приглашал кататься на тракторе.
* * *
Страницу за страницей, то забегая вперед, то возвращаясь, листаю и перечитываю я материнскую книжку. И признаться, горжусь, что рос окруженный сестрами, братьями. Ведь пока живут они, я знаю, что не забыт, и кто-нибудь обо мне печется и помнит, как помню о них и я.
Через их судьбы глубже постигается и собственная моя жизнь. Но счет моих близких уже не тот, что в книжке. Один из братьев пал в Отечественную… И все-таки мне, пожалуй, лучше вспомнить самого младшего. С ним виделся я больше, к тому же последнего матери любят особенно. Где бы младший ни учился и ни работал — родителям присылали благодарности. Семейного уже, я провожал его за границу; вручил в дорогу банку с грибами и набор открыток с русской природой. Брат поместил подарки в потертый портфель, с которым показаться в столице не каждый осмелился бы. Удивляло, что ехал он с ним не куда-нибудь, а за границу. Я заметил, и брат рассмеялся:
— В нем-то самое ценное из всего, что везу!..
Загадочно улыбаясь, он протянул руку к поношенному, но целому пока что портфелю и на удивление мне извлек оттуда длинную, толщиной в палец, с увесистой пластмассовой ручкой с граненым отливом отвертку, с которой ему предстояло за границей работать:
— Ни одной царапины. Бей чем угодно — все выдержит!
И сверхпрочная, возникшая не к месту отвертка показалась тогда судьбой многих близких, из которых каждый стремился кормить себя рано сам.
Павел же, по убеждению матери, вообще совершил едва ли не подвиг. То же полагали потом и другие. После оккупации брата командировали за скотом в Башкирию. Оставался год до призыва его на армейскую службу.
С колхозным дедом на пару они за сорок дней перегнали огромное стадо коров и телок. Покладистый и немногословный, брат вдоволь натерпелся в дороге лиха: ночевал под открытым небом, спал подростком у затухшего костра, брел под дождем и едва не умер — берег и подстраховывал старик своего напарника. И вроде бы у костра однажды предсказал парню скорую кончину, если не будет беречься, вести себя осмотрительнее.
Трудно поверить, но предсказания мудрого деда сбылись.
На осенней ненастной вспашке Павел замаялся головой. Вначале и не признался, продолжая спать на сеновале по дорожной привычке. В больницу района повезли, когда болезнь всерьез затерзала и Павел был почти в полубреду. Мать обещала за спасение корову-кормилицу. Болезнь выявили запущенной. В доме лишились помощника и опоры.
И до конца дней затем мать искала в себе причину, что не уберегла сына.
4
Многие годы взрослым детям не удавалось собраться в родительском доме. Но и когда беда стряслась, быть вместе все равно не удалось.
Дочки жили на Крайнем Севере и вовремя приехать не поспевали. Зимой перед сумерками мать хоронили без них. С кладбища возвращаться сразу в дом не хотелось; Опустевший дом отпугивал. Двоих братьев увели родственники к себе в деревню. О чем-то говорили, что-то припоминали, но что и о чем — никто после не помнил: каждому думалось о зарытой только что матери…
Я же одиноко побрел к хуторским селениям; почему повлекло меня к ним, я и сам не знаю. Скорее всего, хотелось взглянуть, где девочкой мать стреножила на ночь любимого Орлика, училась неподалеку в школе и пела в хоре на лесной полянке. До сих пор кажется, что только я один знал и знаю об этом. Не эти ли ощущения и толкнули меня на сыновью исповедь?
Тишь и зимний покой царили вдалеке от жилья. Без тепла и людской суеты здесь охватывало одиночество, и на миг представилось, как металось, стонало и ныло материнское сердце в ночь перед кончиной — от обреченности и невозможности ни с кем из детей проститься.
Говорят, теряя родителей, будто бы окончательно человек взрослеет. Сколько бы лет ни было ему, а пока живы родители — молод и он. Только с их утратой всерьез расстается он с годами молодости, приобретает зрелость.
В разных местах оказались с годами дети матери-героини. И корни, пущенные ими, до сих пор приживались в новых местах с нелегкой медлительностью. Они были как семечки яблока, унесенные птицами либо ветром.
Вчитываясь в последние страницы книжки, замечаешь, что размер пособий год от года уменьшается. «Личная книжка матери» истаивает, потому что дети взрослеют и только имена их остаются в том же порядке, в каком проставлены в самом начале на одной из страниц.
Вписано неизменно в книжку и мое имя.
И лишь против двух имен старших братьев слова «п р и м а т е р и» отсутствуют. Братьев нет, а имена их по-прежнему определяют материнский счет.
Взрослея в мальчишестве, я то и дело убегаю на бывшую неподалеку передовую. На ней я пропадаю летом целыми днями. Влечет вглядеться в следы боев. В детстве в войну мы чаще всего и играем. И не потому ли хочется больше знать, что оставила после себя война подлинная. Мать не на шутку тревожится, переживая мое отсутствие. Из-за него и дальше может уменьшиться счет в ее личной книжке. Но приключения и любопытство перебарывают родительские запреты.
После я пытаюсь оправдываться, занять мать рассказами о своих похождениях. Я отвлекаю ее от дум и забот о нас. По крайней мере, так кажется мне. Мать
