зеленое чудовище — это Виктор его тащит наверх. Первый-то торопится. Время истекает. А наверху врач-физиолог нервно посматривает на часы: в распоряжении водолазов осталось три, две, одна… полминуты.
— Время кончилось, — вконец расстроенный, докладывает врач командиру спуска.
Но что тут докладывать! И без того всем ясно, что время кончилось. Часы имеет каждый.
— Первый, что делаешь? — спокойно, но требовательно спрашивает командир спусков.
Виктор чувствует, что время истекло, хотя сверху об этом не сообщают, чтобы не расстраивать водолазов, не вносить лишнего беспокойства. И он докладывает:
— Первый. Нахожусь на лодке. Второй упал на грунт.
Врач побледнел. Командир спусков зашагал по юту. Стало тихо. Всем ясно, что ситуация сложная. Поднимать водолазов придется по аварийному режиму. Поднимать… Но это еще когда-то будет. А сейчас…
— Первый, отдохни. Второй, отдохни. Спокойно.
И сразу же на душе у Виктора стало легче. Их в беде не оставят. Помогут. Посоветуют. Выручат. Виктор отдыхает. Анатолий — тоже.
Минута, другая, третья…
— Второй, набери больше воздуха.
Анатолий набирает в гидрокомбинезон как можно больше воздуха. Гидрокомбинезон раздувается. Так будет легче взбираться на лодку.
— Первый, помогай второму. Тяни за шланг.
Виктор тянет изо всех сил шланг Анатолия. Второй опять начинает «восхождение».
Врач, прильнув к телефону, ловит каждый шорох, каждый звук, доносящийся от водолазов. Ихэ, ихэ… Идут к платформе. Ихэ, ихэ. И вот оба водолаза сидят на платформе, медленно ползущей вверх. Приятное тепло окутывает Анатолия. Хочется спать. Закрыть глаза. Вот так. И ни о чем не думать. Ничего не видеть. Прилечь бы… Вдруг перед глазами Анатолия выросли зеленые обои комнаты. Он лежит на диване, лицом к стенке. Рядом — Люся. Наклонившись, она целует его. Нежно-нежно. Как тогда, в госпитале. Она и теперь старается ободрить его. Треплет волосы. И вот Люся куда-то уплывает. Вместо нее — черное пятно. Темнота сгущается. Анатолий засыпает. Кто-то его настойчиво тормошит за руку. И поспать не дадут! Кто же это?
Анатолий открывает глаза. Это Виктор дергает его за рукав.
— Заходи в колокол, — доходит, наконец, до его сознания.
Он лезет в колокол, медленно берется за подвес. Вот теперь совсем хорошо стало. Слегка клонит голову и… снова куда-то проваливается.
Теперь очередь Виктора заходить в колокол. Просунувшись в люк, Виктор стукнулся шлемом о свинцовые галоши Анатолия, висящего на подвесе. Чуть в сторону. Так. Выше, выше.
— Второй, как самочувствие?
Молчание.
— Второй, как самочувствие?
Молчание.
— Второй, как самочувствие?
Молчание.
Врач смотрит на командира спусков. Командир — на врача.
— Первый, где второй?
— На подвесе.
— А ты?
— Сейчас и я возьмусь.
— Второй, как самочувствие?
Молчание.
— Анатолий, Анатолий, — тормошит Виктор друга. Анатолий молчит. Глаза закрыты.
— Анатолий, Анатолий, — не отстает Виктор.
Наконец Анатолий открывает глаза.
— А?.. Что?.. — шевелит он спросонок губами и в конце концов понимает, чего от него требуют. Набрав побольше воздуха, слабо выдавил в телефон:
— Второй. Самочувствие хорошее. Нахожусь на подвесе.
Врач и командир снова смотрят друг на друга. Но теперь в их глазах нет и тени тревоги, что минуту назад пряталась еще там: страшная опасность потерять человека миновала…
Правда, Анатолию и Виктору будет очень тяжело. Их подстерегает кессонное заболевание — это бич водолаза. Но об этом позаботится врач.
Он уже засел за таблицы, ломая голову над режимом декомпрессии. Шутка ли, целый час провести на грунте. Шестьдесят минут вместо тридцати допустимых. Придется посидеть ребяткам в барокамере часов тридцать. А то и больше… Ну, ничего, зато полная гарантия от «кессонки».
…Анатолий и Виктор, освобожденные от гидрокомбинезонов, укрывшись шубами, лежали в барокамере, когда она вдруг вздрогнула и затряслась мелкой, частой дрожью. Спасательное судно, выполнив задание, возвращалось в базу.
Александр Морев
БЕГОМ, БЕГОМ, ВНИЗ, К РЕКЕ
Сначала шла сухим фиолетовым вереском. Густой и жесткий, он сухо царапал загорелые щиколотки ног, оставляя на загаре белые полоски царапин, особенно на косточках.
И вдруг сосны бора стали редеть, мельчать, спускаться вниз. Началось болотце с чахлым сосняком, с кочками, с запахом дурмана. Шла по кочкам, наступая на теплые брусничники у старых сухих пеньков, видела кусты гоноболя с крупными матовыми ягодами и внимательно смотрела под ноги — боялась наступить на змею. Один раз встретила змею и боялась. Под ногами, во мху, вода холодком просачивалась между пальцами. Она шла и аукала. Он отозвался в стороне, уже в лесу.
Болотце кончилось, вошла в лес на солнечную плотную полянку и бросилась в теплую траву. Очень счастливая, что миновала болото. Кругом пузатились молодые сосенки с длинными светло-зелеными свечками. И снова захотелось в тень. Опустила лицо в траву, затаила дыхание — прислушалась.
Он шел параллельно, и она знала, что он не заблудится и тоже выйдет к реке. Она улыбалась в траву, ждала его голоса.
Солнце жгло икры ног. Сарафан из тонкого ситца — не старушечьего, черного с мелким горошком, а яркий, красный, — не защищал от солнца. Она чувствовала, как печет, и все улыбалась и трогала губами колючие травинки, и прислушивалась, ждала, ждала и… открыла глаза…
Сын так и не ложился. Он сидел за столом и, прикрыв от нее свет настольной лампы, писал. Она молча смотрела на него.
Весь день стояла невыносимая духота. А сейчас шел дождь. Ночная гроза. И она обрадовалась дождю, темноте, свежести за окном и, протянув руку к столику у постели, выключила вентилятор — беззвучную модель самолета.
Сын, набычившись, поверх очков взглянул на мать:
— Ну как? — улыбнулся он.
— Открой, пожалуйста окно, — попросила она, — дождь…
Большой и грузный, он легко встал, двинув стулом, отдернул занавески и толкнул рамы в сад. В комнату ворвался шелестящий свежий шум дождя.
«Совсем как отец, — подумала она. — Высоченный и плечи обрывистые, совсем как он, и ходит легко».
Поерзала теплой щекой по подушке, чтобы лучше видеть его.
Сын подошел, сел на край кровати, снял очки, устало потер переносицу и улыбнулся.
— Ну, как, тебе хорошо?
Она смотрела в его большое, доброе и, как когда-то говорил отец, «пьеробезухое» лицо — уши и правда были маленькие, материнские уши, а лицо широкое, добродушное в очках. Сейчас, без очков, лицо его было усталым, постаревшим. Она тронула его колено:
— Ты же устал! Иди поспи!
Он кивнул:
— Успею, мам. Тебе как, лучше?
— Мне хорошо! Шел бы к себе.
Она закрыла глаза, желая снова увидеть свою поляну и услышать тот голос. Но за окном шел дождь. И она сказала:
— Сегодня просторнее стало, хорошо, что дождь…
— Родная… Ты не думай… — Он нагнулся и поцеловал ее в висок. — Ты не думай ни о чем. Спи. Отдыхай. —
