тихо, не глядя на мать, ушел на веранду.
Дождь глухо барабанил по крыше веранды. Он распахнул дверь в шумящий мокрый сад и остановился. Почиркал зажигалкой и, затягиваясь, смотрел в сад и молча ждал — грома или что там могло быть? Грома не было. Дождь шелестел листвой яблонь, и в темных листьях мерцали мокрые яблоки, освещенные слабым светом ее окна.
— Что же ты, мам? — прошептал он в темноту. — Что же ты? Прости, прости… — и заплакал.
Дождь шел, и здесь, и там, в ее светлом лесу, и где-то далеко-далеко, — наверное, уже под Москвой — еле слышно прогремел гром.
Анатолий Степанов
ВЕЛИКОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ
Рассказ о битом кувшине
Я иду с работы домой; под ногами похрустывает снег. Иду и думаю: «Сейчас залезу в теплую ванну. Помоюсь, а потом поем и сяду читать детективный роман».
После тяжелой работы мне всегда хочется самого обыкновенного.
Жена должна быть дома, она в этот день не работает и не занимается в институте. Поэтому, подойдя к своей квартире, я не вынимаю из кармана ключ от двери, а жму на кнопку звонка: открывай, жена, муж пришел! Чтобы не звонить просто так, я всегда вызваниваю какую-нибудь мелодию: «Яблочко» или «Расцветали яблони и груши». Несколько раз я пробовал звонить на мотив «Волжских страданий» и «Сама садик я садила», но получалось очень плохо.
По моему звонку жена узнаёт, что я пришел в хорошем настроении, и встречает меня с улыбкой. «Ну что хулиганишь!» — говорит она. А если, случается, я возвращаюсь домой в плохом настроении, то, отзвонив один куплет «Яблочка», я сразу становлюсь веселее. Я уверен, мы с женой редко ругаемся именно потому, что я умею играть на дверном звонке.
Дзин, дзин… Эх, яблочко, да на тарелочке, надоела мне жена, пойду к девочке! Я не успеваю полностью сыграть куплет, как жена открывает дверь.
— Пришел! Наконец-то! — Она целует меня в щеку и говорит: — Пока не разделся, вынеси ведро с мусором.
Я всегда стараюсь слушаться жену.
Вернувшись с помойки с пустым ведром, я скорее раздеваюсь: сейчас я залезу в ванну, а пока моюсь, жена разогреет поесть.
— Ты знаешь, я сегодня весь день занималась уборкой, — говорит она, — и не успела сварить обед. Вычистила посуду, вымыла полы, выстирала кое-что из белья. Ты знаешь, у нас в шкафу хранится уйма ненужных вещей. Полный шкаф — и половина хлама. Я решила кое-что выбросить, вон лежит в углу.
В углу рядом со шкафом лежит груда тряпья. В самом низу лежит мое старое пальто. Пальто еще хорошее, его еще можно носить, но я его теперь никогда не надеваю. Мне надоело все время помнить, какие именно карманы с дырками, а какие — без. А зачинить карманы то жене некогда, то мне неохота; после того как я во второй раз потерял ключ от квартиры, я поклялся больше никогда не надевать это пальто.
Тут же в груде лежит мой старый зеленый свитер, женина рубашка и еще много-много чего-то.
— Правильно, выбрасывай, — говорю я. — Зачем все это хранить? Зачем обрастать хламом, ведь мы не старики. Это только старики обрастают всяким старьем из одежды, мебели, воспоминаний. У старых людей нет настоящего и будущего, у них есть только прошлое; у них уже нет и не будет веселой любви, а есть только воспоминание о ней. Поэтому старики так и цепляются за старые вещи, что эти вещи были свидетелями их любви, счастья и горя, и старикам кажется, что если все выбросить, то и не останется ничего от их жизни. А нам зачем все беречь? Мы еще всего наживем: и одежды, и мебели, и воспоминаний.
— Ну вот опять! — говорит жена. — Сидит и рассуждает! Ты, чем рассуждать, лучше посмотрел бы: может, я хочу выбросить что-нибудь нужное.
— Наверху лежит что-то из твоего белья. Я не смею прикасаться к твоим вещам.
— Это бюстгальтер. Ах, какой ты стал стеснительный! Давно ли ты стал такой?
— Не смейся. Если бы этот бюстгальтер был на тебе, то я не стеснялся бы до него дотронуться, но когда он лежит вот так, без тебя, мне стыдно взять его в руки. Это очень странно, об этом стоит подумать.
— Нет, нет, думать будешь потом. Смотри, что здесь лежит: свитер, рубашка, майка…
Жена перебирает груду тряпья, а я продолжаю сидеть на стуле и смотрю на жену. Красивая у меня жена.
— …Рубашка, майка, твое пальто, Я решила выкинуть твое пальто, — говорит она.
— Выкидывай, — соглашаюсь я. — В кладовке лежит мой старый плащ, его тоже можно выкинуть.
— Правильно! В кладовке нам нужно разобраться, там много чего ненужного. Пойдем посмотрим.
— Хорошая, я еще не переоделся и не ел.
— Давай покончим с уборкой, а потом я поджарю котлеты и мы поедим. Ну, ладно, так уж и быть, давай съедим по бутерброду.
Пока жена на кухне делает бутерброды и разогревает чай, я переодеваюсь по-домашнему: тапочки, трикотажные брюки, вельветовая куртка.
Мы съедаем по куску булки с маслом и с колбасой и выпиваем по стакану чуть теплого чаю.
— Пещерный человек не носил трусов, свитеров, плащей, — говорю я, — а вместо дохлой колбасы он ел жареное мясо. Нам приходится расплачиваться за то, что мы живем в культурном обществе и раз в неделю ходим в кино.
— Древнейшие люди в зимние месяцы умирали от холода и голода, — говорит жена. — Я думаю, еще можно выбросить мой старый халат.
— Выбросим, — соглашаюсь я. — Мы много чего выбросим, хорошая.
Кладовка рядом с кухней; это такая маленькая комнатушка на два квадратных метра. Часто такие кладовки называют тещиной комнатой; не потому, что тещи живут в этих комнатушках, а потому, что хотелось бы их туда поселить.
Мы входим в кладовку. По одну сторону от входа сделаны полки, и на полках стоят настольная лампа без абажура, чернильный прибор, отлитый из чугуна, коробка с елочными украшениями и еще много всяких вещей, которые нам не нужны, но когда-нибудь могут пригодиться. С другой стороны от входа прибита вешалка; здесь висят мой старый плащ, комбинезон, женин старый халат, женино старое пальто — все старое и прохудившееся.
— Может, я в этом плаще буду ездить в лес за грибами? — спрашиваю я.
— Выбрасывай, — говорит жена. — К тому времени, когда ты соберешься за грибами, твой новый плащ уже станет старым.
Жена всегда покоряет меня тем, что она лучше меня самого знает, на что я способен.
— Это тоже выбросить, — и она подает мне свой старый
