столько было сходства, что невольно хотелось верить.
Сколько интересного и неосознанного таила встреча с вековыми деревьями? Сколько раз кружил над ними со змеей в клюве аист, и как развесисты и манящи были их кроны. И каких легенд и преданий ни передавалось! Как, скажем, бросив плуг, отбивался от врагов здесь когда-то пахарь, став спиной к дубу. И спас, выручил якобы дуб-гигант пахаря.
Вот и сейчас за бугром покажется деревушка, а уж там и рукой подать… Поодаль от нее росли липы. Мальчишками бегали к этим липам наблюдать рои пчел. А если по вечерам протяжно выводили в деревне «Липа вековая над рекой шумит…», то мнилось детворе, что поется о липах, растущих у них на взгорье.
Спустились в лощину.
— А помнишь место, где самолет упал?
— Помню, конечно.
В войну, должно быть пытаясь сесть, врезался в лощине подбитый бомбардировщик. Погибли летчики. Зияла много лет яма, осыпаясь и зарастая.
У этой ямы обычно сходился их класс, собирая в послевоенные годы колосья. И тот же дуб в поле навел их на мысль посадить осенью, в память о наших летчиках, дерево, как раз на том месте, где упал самолет, пока совсем не осыпалась, не исчезла от времени яма.
Посадили березу: пусть красуется, обрастает легендами. А потом, возвращаясь домой в сумерках, пели: «В чистом поле, поле под ракитой, где клубится по ночам туман…»
В июньский день, уже с аттестатами в кармане, шли они мимо поля и видели, как дерево расстилалось на ветру гибкими ветками, словно бы зелеными косынками издали махали девушки. Приятно посадить дерево, приятно увидеть, как оно выросло. Дерево всегда заставляет думать о времени.
Первородным символом чистоты и святости осталась в памяти та береза…
— Сейчас мы и ее увидим.
Прошли несколько сот метров еще.
— Сюда ли мы вышли?
— Сюда, сюда, видишь бугор…
— А где же дерево? С бугра оно далеко виделось. И липам пора показаться…
Ни дуба, ни березы, ни лип: поле предстало голым.
Потом уж из разговоров удалось узнать, что досужие люди срезали липы зимой на дрова и топили будто бы ими несколько дворов кряду. Росло дерево незаметно, а сгорело быстро. Простояв четверть века, исчезла береза, та самая, которую сажали в память о летчиках. Помешала будто бы трактористам. И те безжалостно свалили ее. Подобная участь постигла и дуб, к которому было привыкли здесь многие поколения.
Председатель же колхоза, присланный из других мест, только пожал плечами: дерево не лесное. Нет закона привлекать за него. Целый парк посадили вон. Да, парк посадили, но, знать, не скоро еще шуметь ему, звать и манить под свои кроны. Деревца посадили к тому же маленькие, и в первое лето они захирели, обглоданные и затоптанные стадом. И сколь привлекательнее выглядело бы место, расти у клуба хотя бы одно раскидистое дерево! Пусть даже в поле, поодаль. И становилось странно и непонятно, что исчезли окрест не просто деревья — живое чудо природы, а нечто большее, вроде памятников округи, то, что по случайности, неведомо как уцелело после боев, бурь времени, уцелело с загнанными осколками — память прошедшего, голос минувшего. Как не вспомнить народной песни: «Ехали бояре, сосенку срубили…»
Но могут спросить, при чем тут дерево, да еще одиноко растущее? Стоит ли говорить о нем? Вопрос открытой, жизненной философии. Да, надо и стоит. В глубокой органичной связи с природой развивалась из века в век культура народа. Наподобие вековому дубу разрасталась она, пуская вглубь и ширь корни. Именно глядя на особняком стоящее дерево, поэт подарил миру небезызвестное: «Клен ты мой опавший, клен заледенелый…» Или, увидев поле созревающей ржи и сосны, живописец оставил нам полотно «Рожь». А уж песен — так и не счесть сколько сложил народ, глядя на растущее за селом дерево: «Ах далече, далече, во чистом поле стояла тут, братцы, белая береза, тонешенька, белешенька, кудревата».
Минули в наше время Тургеневские торжества. И вместе с данью певцу души и природы отдавалась дань и его дубу в Спасском-Лутовинове. Дубу, которому без малого 150 лет, вошедшему в русскую литературу, можно сказать, наравне с писателем. Находясь за границей, тяжело больной Иван Сергеевич в конце жизни просит в письме поэта Я. Полонского: «Когда вы будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу, родине поклонитесь…» И коль уж сделан экскурс в отечественную литературу, само собой напрашивается: «Гляжу ль на дуб уединенный…», «На границе владений дедовских, на месте том, где в гору подымается дорога, изрытая дождями, три сосны стоят…», «У лукоморья дуб зеленый…», «На севере диком…».
Понятно, что старые деревья в Михайловском или Тригорском воспринимаются нами в какой-то мере из-за причастности к ним поэта. Это, разумеется, так. Однако не будь этих деревьев, появились ли упомянутые только что строки? А дерево бедных в Ясной Поляне, а дуб Репина в Абрамцеве, а посаженный, по преданию, Лермонтовым дуб в Тарханах — сколько их, живых памятников, на нашей земле.
Следует признать, что на редкость продуманно и заботливо относились порой наши предки к природе. Дубравы, вековые деревья в поле, аллеи лип и елей — исправным и чарующе радостным переходило это к потомкам. К дубу же и вообще водилось отношение особое, как к священному дереву древних славян. И как легко и бездумно в наши дни исчезают одинокие деревья с выжженными дуплами и опаленными корневищами после посещения мест туристами. Иной же раз стоит на огородной меже тополь, вяз либо ракитовый куст, пока не покажется хозяину, что затеняет он огород. И пойдут в ход топор и пила. Рухнет дерево с шумом и стоном. Неразумное неистовство к одинокому дереву временами влечет за собой такое же неистовство к целым рощам. Давно замечено, как поисчезали грибы в местах, где раньше были старые деревья, особенно растущие в отдалении на колхозных полях небольшие рощицы. Еще издавна приметили люди эту «таинственную силу деревьев выращивать около себя грибы» (Аксаков). Часто слышишь, как трудно найти белый гриб, который считают на штуки. И неудивительно. Настоящая грибница его появляется, как правило, там, где деревьям не менее пятидесяти лет. А рыжик, растущий в ельнике, вблизи человеческого жилья, стал и того реже. Нет ельника, нет и рыжика. Но разворочен часто ельничек вблизи жилья трактором, то вырублен, то вытоптан. О лесах средней полосы нашей с особым восторгом писал и Достоевский:
«И ничего в жизни я так не любил, как лес с его грибами и дикими ягодами, с его букашками и птичками, ежиками и белками, с его столь
