родные воды,
На простор степных лугов,
В тень прохладную лесов
И — в свои младые годы…
Пусть помнятся каждому строки: «Надо мной, чтоб вечно зеленея, темный дуб склонялся и шумел».
Пусть взрослеют и долго живут деревья. И над рекой пусть шумит всегда вековая липа.
ПОВЕСТИ
САДЫ ТВОЕГО ДЕТСТВА
Первое яблоко в жизни попробовал я зимой. Хорошо помню и ту зиму, и само яблоко…
Помню, как, войдя в дом после дальней дороги с поезда, мать развязывала и снимала с головы темно-серый старый платок, как расстегивала плюшевый жакет, обводя нас устало сияющими глазами, отдыхала и облегченно охала, что добралась наконец и что в доме вроде бы ничего не случилось и не стряслось без нее.
У порога покорно стояла пахнущая морозом кошелка, сверху прикрытая белой марлей. Сильнее же кошелки пахла морозом одежда матери и еще чем-то другим, необыкновенно свежим, наполнявшим дом благоуханием и ароматом… Как будто бы и знакомым, да так давно забытым, что, как ни напрягайся, ни вспоминай, объяснить не сможешь.
Благоухание, внесенное в дом матерью, одинаково схоже было и с запахом первых дорожных льдинок, и падающего на промерзлую землю снега, и студеного стожка сена, и мокрой прелой листвы, и мартовских вечерних сосулек, и даже гриба немножко; и было в нем и другое что-то, все пересиливающее, неумолимо влекущее и такое близкое, что в одну минуту ты как бы делался самым счастливым и радостным человеком на свете.
Это ощущение, вероятно, передалось каждому из детей. Всей семьей мы молчали, нетерпеливо поглядывая на загадочно улыбающуюся мать. В том, что волнующий аромат исходил от чего-то ею привезенного, купленного специально детворе, никто не сомневался.
Что же редкостного привезла сегодня из города мать?
Мать угадывала наше состояние, и мы не торопили ее, отходившую после дороги.
— Ну, как тут у вас? — спросила она, сидя на табурете и протягивая руку к кошелке.
— Все хорошо, — заверил отец, пододвигая кошелку.
— Нормально, мама! — подтвердили и мы.
— Ну, молодцы.
Мать знала, что мы ждем подарков. В действительности так и было, что бы ни делали, чем бы ни занимались мы днем: бегали ли по хрусткому снегу или носились на санках, мысль каждого была об одном и том же, о возвращении матери.
И вот сидит она зимним вечером перед нами, в теплой избе, протопленной отцом к ее возвращению, сидит раскрасневшаяся, усталая и довольная, с дороги разгоряченная и потому в накинутом на плечи платке, поданном ей отцом.
И что-то произойдет вот-вот, что-то достанет, чем-то угостит нас мать?
Всполошно бьется сердце.
— Корова пила?
— Три раза.
Почему мать спрашивает — понять нетрудно: корова главная наша кормилица. Без нее и отцу, и матери, и нам пришлось бы туго. Но другое теперь беспокоит мать, о чем мы тоже знаем. Со дня на день корова должна отелиться, хотя случается это обычно ночью…
В такие ночи вдруг начинается хождение взад-вперед с фонарем, возня во дворе, вполголоса разговоры, греется срочно зачем-то вода, иногда она стоит наготове заранее в большом чугуне в печи; потом внезапно наступает затишье, только пес во дворе почему-то поскуливает то ли от зябкого холода, то ли от происходящего в хлеве.
Мать с отцом куда-то исчезают и неизвестно когда вернутся; но из сеней вскоре доносятся топот, лязг и бренчание дверной клямки, остерегающие голоса у порога, и в избу на старом тулупе либо просто на овчине с предосторожностью вносится нечто войлочно-душноватое, как бы нарочито нагретое и опускается на пол в запечье. Оттуда светит фонарь и слышны шепчущиеся голоса, там вершится таинство, и вдруг раздается слабое, покорное, полуживое, но радостное мычание.
Сразу и не поймешь, во сне или наяву почудился этот трогательный голос теленка, которого весной надо и навязывать, и пасти, и получать, если убежит, взбучку. Телок, телушка, телка, телочка — кто бы ни был, а хочется откинуть скорей одеяло, спрыгнуть с постели и бежать по дощатому полу смотреть — есть ли белое на лбу пятнышко и какого цвета самое существо, дивно возникшее в доме зимней ночью.
Мать либо отец остается дежурить за печкой, в то время как второй из них спешит в хлев — таинство продолжается. Трудно оторвать от подушки голову, да и родители все равно прогонят — смотреть до утра почему-то нельзя, нет и силенок разогнать детский липучий сои.
Не раз и не два так повторялось на моей памяти, и всегда с трепетом переживали мы ночное событие. В каждый отел мать волновалась, боялась проглядеть — вдруг да погибнет в хлеву, пропадет корова. Если же корова пила, да трижды, значит, все пока шло нормально.
У матери свои приметы, и точнее ее никто не предугадает отела.
…Мать сняла марлю с кошелки, отряхнула. Сверху лежали баранки, печенье и отдельно в кульке — конфеты-подушечки. Мы потянулись сразу за угощением. Отцу перепала селедка. Любопытство наше не удовлетворилось до конца, мы ждали чего-то необычного, аромат от которого продолжал стойко держаться в доме.
Мать решила не испытывать наше терпение.
— Угадайте, что я привезла вам? — смеясь, спросила она.
Перестав жевать, мы пожали плечами, не зная, что и ответить. Мать сунула руку в карман плюшевого жакета, висевшего к тому времени на стенном гвоздике, и достала крупное желтоватое яблоко.
— Вот это да-а-а! — изумились мы, забывая про сладости.
— Яблоко одно. Разрежьте, чтоб каждому было.
И яблоко легло перед нами на стол. Из выдвижного ящика в столе мать извлекла небольшой, с белой костяной ручкой ножик и положила рядом. Яблоко, да среди зимы, да из города, да к тому же большое, пусть и одно, а все равно видеть его казалось чудом, волнующим неправдоподобием. Зачарованные, мы не решались трогать, и мать истолковала это по-своему:
— Денег не было, а то бы каждому по такому купила.
— И сколько стоит оно, мама?
— Дорогое, детки…
— Магазинное?
— Не-е-ет, дед один продавал на рынке, по десятке штука по теперешним послевоенным ценам.
— Вот это даа-а-а! — затянули мы, не веря, чтоб десятку стоило одно яблоко.
— Он что, из ума выжил? — возмутился отец. — Да мы до войны такие в Смоленск возами возили.
— До войны, да не сейчас, — рассудила мать. — Деревца яблоневого нигде не уцелело.
Много раз слышали мы о довоенных, прежних садах, какими были они обильными, в особенности колхозный, и о яблонях на огородах у каждого, и что славились вроде и раскупались
