желание возродить на прежних склонах усадьбы сад и возить опять по мерзлой дороге антоновку в древний, на холмах, Смоленск или Витебск…
В колхозе к тому времени все настойчивее повелись разговоры о скорой закладке сада, а весной выкопали даже и ямы. Дело казалось почти решенным, ждали лишь саженцы. Но потом неожиданно возникли толки о некоей несогласованности с кем-то, о неперспективности садоводства и что надо бы лучше сеять хлеб да скот разводить, а яблоками займутся и обеспечат более приспособленные к этому делу края и области.
Ямы под саженцы взялись зарывать. И когда засыпали, странным и неизвестным образом из соседней деревни появился немой и, нервно сотрясаясь и негодуя, что-то залопотал на своем языке. Язык и жесты его в общем-то понимались, но приостановить работу никто не подумал.
И немой заплакал, повернулся и зашагал прочь.
Я как-то рано запомнил немого и удивлялся, что и меня, мальчонку, он отчего-то при случае привечает да еще и весело улыбается. Вначале я терялся в догадках и только позже понял: немой помнил обозы с антоновкой, помнил отца и хранил о том времени благодарную память, от которой перепадало почета и мне.
Немой на диво выглядел молодо, словно бы и не коснулось его вихревое военное лихолетье. Высокий, статный, с длинными жилистыми руками, с обветренным лицом, с ловкими молодецкими движениями и крепкими ногами, с закатанными, вроде как нарочито, резиновыми голенищами, он вызывал у окрестной детворы зависть и восхищение. Любуясь его ловкостью, мы невольно подражали ему, точно так же пытаясь носить резиновые сапоги. Неунывностью и притягательством веяло от его всегда опрятной фигуры, от простых, раскованных жестов и дружеского взгляда, вопреки немоте и врожденной стеснительной сдержанности.
Жил он со старухой матерью, и по рассказам, оставался примерным сыном. Жаль, что позже не удалось ему сохраниться таким же. Наведаясь как-то через многие годы в деревню, узнал я, что немого пристрастили к выпивке и что вроде бы часто появляется он в магазине на железнодорожной станции либо в деревне с налитым стаканом крепленого красного.
На колхозный сад отныне никто не рассчитывал. В конце концов какая разница — были бы яблоки, можно развести сад и на своем огороде и какой-то урожай собрать, хотя, конечно, из него обоза не снарядить в города.
Нужны были яблоневые деревца.
На старых, давно исчезнувших хуторах я набредал, случалось, на садовые островки. Большинство уцелевших, заглохших яблонь оказывались отростками, но иногда попадались и молодые, от проросшего семечка. Встречались они и в придорожных кустах, листвой резко отличимые от других деревьев. Яблоневая листва увядала ярче, и кора на стволе и ветвях выглядела буроватой, как бы присыпанной пахотным слоем. В большинстве попадались дички — колючие, с мелкой листвой, но были и крупнолистные, с добротно наметившимся стволом и кроной.
Такие деревца я всячески запоминал, ждал осени и свободного от уроков времени, из-за них лишался покоя. В сухую в первых днях октября погоду я бежал с лопатой на бывшие хуторские усадьбы и в лес.
Любая из яблонь казалась антоновкой, и я остервенело копал ее, иногда и по нескольку дней, пока не обозначался стержневой, ствольный корень, по толщине которого можно было судить, как глубоко он в земле, возьмет ли лопата или надо нести из дома топор, отсекать корень в удобном месте.
Рубил корни я лишь в крайнем случае. Бывало, яблоня, накренясь, с треском рвала свой же корень, и, вынеся ее затем на дорогу или на опушку, а иной раз и на край поля, я пытливо разглядывал земляную часть и судил: приживется дерево или работа моя оказалась напрасной?
Ох и трудные же порой попадались яблони! Как будто и выкопана, но нет, одним корешком цепляется, не расстается с вскормившей землей. И как на беду, кончается короткий осенний день, и все меньше времени распознать, какой из корней упрямо не отпускает. Пота вдоволь прольешь, пока выкопаешь такую яблоню. Выкопать мало, надо еще и донести домой вместе с лопатой и топором в руке. А там и посадить сразу, не дав корням высохнуть.
Чересчур потревоженные корни, покалеченные неосторожным рытьем, трещавшие, когда наклонялась яблоня, и рвавшие затем своим звуком душу, я обмазывал вначале тщательно раствором из навоза и глины, каждый корень и корешок распрямлял, присыпал вручную землей и только потом клал основательный верхний слой.
Яблонь в огороде понатыкали мы избытком. Отец, случалось, и ворчал уже, вынужденно объезжая конем наши саженцы. В целом же родители поощряли увлечение садом, к которому охотно тянулись и старшие, и младшие дети. Каждому из сыновей не терпелось что-то да посадить, оживить фруктовым деревом родительскую усадьбу. Возникало нечто вроде соперничества: у кого яблоня приживется лучше и скорее даст урожай.
Мать же, зная, как понравилось детям яблоко, умудрилась однажды привезти три настоящих саженца антоновки в рогожном мешке, с районного рынка.
Не теряя времени, мы посадили их под окнами, как особо ценные, выращенные в специальном питомнике. Таким яблоням и красоваться у окон, чтобы не обломали ветки, когда подрастут.
Отец садом не занимался: в колхозе и дома на его долю выпадало столько неотложной работы, что, вставая задолго до рассвета, он не успевал ее никогда переделать — какой уж тут сад!
Возвратясь однажды из школы, мы увидели мать расстроенной, а саженцы под окнами спиленными.
— Гори они, эти яблони! — произнесла в сердцах мать. — Налог платить надо…
— А наши как?
— Ваши дички, их не описывали.
Вот оно что, новость хотя и ошарашила, но не отбила желания. Стало быть, будем искать дички, блуждая по перелескам и снесенным усадьбам. Попадались в большинстве все те же дички с кислыми до скрипа зубов маленькими плодами, но часть из них вроде бы со временем в огородах перерождалась.
Дело же наше неожиданно проявилось со стороны совершенно новой. На крайней деревенской улице жил с семьей племянник отца, мой двоюродный брат Владимир. В войну, партизаня, он потерял ногу. Человек настойчивый и упорный, он, вернувшись, с успехом окончил пединститут, учил в начальной школе. В свободное время он прививал дички.
Благодаря ему освоили вскоре и мы это дело. Черенки Владимир-учитель получал откуда-то издалека посылкой. Он и научил нас, как вставлять черенок за срез коры, замазывать и бинтовать срез прежде чем проклюнутся и вырастут на черенке листья, Подсказал кое-что и отец. На холмах исчезнувшего колхозного сада уцелело маячила кудрявой кроной единственная не одичалая яблоня. По совету отца мы аккуратно пообрезали у нее молодые кончики веток. Как позже выяснилось, они оказались белым наливом.
Все было как будто сделано
