сердись, Минсылу. Понимаешь, паренек один недавно из ФЗО приехал, наладчиком у нас работает… — Девушка сжала локоть подруги. — До чего хороший!.. — с детской непосредственностью выпалила она.
— Вот оно что!
— Он уже третью неделю здесь, мы с ним вместе в одной смене работаем. Сарьян меня каждый день до дому провожает…
Это имя словно током обожгло ее. Минсылу выдохнула криком:
— Сарьян!
— Что с тобой? Ты вся побелела! Минсылу взяла себя в руки.
— Да нет, устала просто… Пройдет. Дежурство трудное было. Красивое имя… — с трудом вымолвила она.
Между тем девушка трещала без умолку, выкладывая одну новость за другой. Минсылу слушала ее рассеянно, невпопад кивая головой. «Сарьян, Сарьян…» Незаметно для себя она ускорила шаги. А сердце колотилось так, что казалось, вот-вот остановится от страшного напряжения.
— Ну, я пошла! — Веселый голос подруги заставил ее прийти в себя. Она машинально кивнула. Та, помахав рукой, побежала к комбинату.
Минсылу посмотрела ей вслед, и что-то похожее на грустную зависть подступило к сердцу. Удивительно светлый характер у девчонки, ей и горе не беда…
Она шла к дому, и острая тоска, охватившая ее при одном лишь упоминании имени любимого, не проходила. Войдя во двор, она по привычке заглянула в почтовый ящик, ни на что уже не надеясь. И нетерпеливо вытащила письмо в зеленом конверте.
«Здравствуй, дорогая Маня!..»
— Опять «Маня»! — вздохнула Минсылу и непроизвольно улыбнулась. — Совсем взбесился парень…
«…У меня сегодня хорошее настроение. В основном, связано с работой. Зарплата выросла вдвое. Радость, конечно, большая, но не с кем с ней поделиться. Сайда не отвечает ни на одно письмо. Хоть на луну пиши. Краем уха слышал, что гуляет она с другим. Мне все больше начинает казаться, что мы с тобой созданы друг для друга. Не смейся, пожалуйста, и не считай меня сумасшедшим, я попросту не сумел разглядеть тебя раньше. Пиши мне, я очень жду твои письма!
С приветом, Харитон».
— Ах ты, горе Хасанша-Харитон, непутевая твоя голова! Уже в ребячество начинаешь впадать. Не рано ли? — Минсылу давно не смеялась так весело и самозабвенно, от всей души. Даже голуби, ворковавшие на железной кровле, враз замолчали и завертели головами. В окне появилась Магира-апай. Голуби дружно взмыли в воздух.
— Ты что это хохочешь на всю улицу? — удивилась мать и, увидев в ее руках конверт зеленого цвета, сама усмехнулась. Эти конверты бледно-зеленого цвета были ей хорошо знакомы, знала она и то, о чем пишет Харитон-Хасанша. Порой вместе с дочерью посмеивались над ним. Пишет и пишет, глупости какие-то несет. А про себя подумала: пусть действительно посмеется дочка, от тяжких дум отойдет. А то ведь молодая совсем, а радостей — кот наплакал.
Но когда дочь долго не переставала хохотать, Магира-апай одернула ее.
— Да хватит уж, или тебя шурале[17] щекочет, что ли? Смотри, как бы плакать не пришлось. Уж не поверила ли и впрямь этому бездельнику? Гляди…
Минсылу, посерьезнев, дочитала письмо до конца и вздохнула. Встревоженные голуби снова уселись на крышу, и вскоре оттуда донеслось привычное воркованье.
В конце письма была приписка: «Жду категорического ответа». Она сложила письмо, вошла в дом, медленно, с каким-то наслаждением разорвала его на куски, смяла обрывки и швырнула в печку, на пылающие поленья. И, присев на корточки, задумчиво смотрела, как на сизом пепле съеживаются буквы…
«А ведь бывает в жизни, что женщины с отчаяния, от минутного порыва бросаются к таким, как Хасанша». И ее передернуло от отвращения, когда представила на секунду, что ее обнимает Хасанша…
Огонь горящих поленьев плеснулся в ее глазах. Тонкая струйка дыма от сгоревшего листка впорхнула в дымоход.
«Вот тебе категорический ответ…» Сидевшая за расшатанной швейной машинкой Магира-апай несколько раз взглянула на дочь, словно собираясь что-то спросить. И лишь когда Минсылу поднялась, окликнула ее:
— Что он там пишет хоть, балаболка этот?
— Да ну его! Своих забот хватает! — ответила Минсылу и вдруг, качнувшись, прислонилась к печке.
— Мама…
— Что, дочка? Что ты? — Мать, проворно вскочив с места, обняла ее. — Пойдем, присядь-ка. Лица на тебе нет, совсем извелась, бедная моя… Дежурство трудное было, наверно? Еще ты когда во двор вошла, я неладное заметила.
— Привезли тяжелораненого солдата. Совсем плох был. Ну, и свою кровь дала, как раз подходящая группа оказалась. Вот и отпустили домой пораньше, отдохнуть.
Мать, горестно покачав головой, ласково погладила дочь по плечу:
— Отдыхай. — И тут же, сняв с плиты теплое молоко, заставила выпить целую кружку.
Когда головокружение прошло, Минсылу устало развязала платок. Тяжелые косы упали на высокую грудь. Посмотрев на настенные часы, на измятый медный маятник, она задумчиво сказала:
— Если б ты только видела, мам, как его изрешетили всего, этого парня. Весь в бинтах, страшно взглянуть. Только один глаз и виден.
— Ох, господи…
— А пулю из легких до сих пор еще не вынули. И говорить запрещают, чуть что, так сразу кровь горлом… Знаешь, медсестра, которая его сопровождала, говорит, что он просил его именно в Ташкент направить.
— Наверно, родные здесь, друзья.
— Но ведь никто его не навещает. Кроме пионеров…
В, доме снова стало тихо, каждый размышлял о своем.
— Ты знаешь, мама, я никогда не задумывалась над тем, что я просто живая, — тихо сказала Минсылу. — Что вижу на оба глаза, что у меня сильные длинные ноги, есть обе руки. И только в госпитале поняла, каким счастьем обладаю. Ты меня слышишь, мама?
— Слышу, доченька, слышу.
— И еще один раненый поступил к нам. Он не ранен, он просто слепой, на оба глаза. — Минсылу поежилась.
Распахнулась крошечная дверца в настенных часах, остроносая кукушка возвестила, что уже восемь часов.
— Восемь, — машинально ответила Минсылу. — Сейчас вливание одному должны делать. Не знаю, сумеют ли спасти…
— Очень плох?
— Вот человек… Оторвало обе ноги выше колен, всю голову побило осколками, сам совсем еще молоденький. А в сознание придет, всю палату смешит. А боли какие, представляю. Сам он из Таджикистана. «Девушка у меня есть, — говорит, — только насчет ног ничего ей не сказал».
— А сообщить-то надо.
— А вдруг приедет и уедет? Кто знает, какая она. Скажет еще, мол, извини, мне калека не нужен. Вот у нас девчонка одна работает, тоже таджичка. Так она двух стариков из Украины кормит…
В это время кто-то нетерпеливо постучался в окно. Девушка встрепенулась.
— Мам, посмотри!
Мать кинулась в сени, Минсылу услышала знакомый голос почтальона. У нее оборвалось сердце. Откуда только нашлись силы подняться с дивана и рвануться к двери!
— Вот спасибо тебе, спасибо!
