и поехал. Попрощался со всеми, собрал пожитки и скорей к Катюше, она на дальнем покосе была. Лошадь стреножил. Долго мы с ней тогда говорили, не заметили, как время прошло. Клятву друг другу дали. До самого большака она меня проводила. Смотрю на нее, грустная, поникшая такая, как былиночка, того и гляди сломится. И до того, поверишь ли, тоскливо на душе стало… Будто чуял, что не увижу ее больше…
Он замолчал. Сарьян не перебивал и ждал продолжения рассказа. Максим сломал веточку, скомкал ее в пальцах. Потом продолжал свой рассказ:
— Я сразу же в бой попал, окунулся, что называется, с ручками. Ранили три раза. Ну, на мне зарастает быстро. Последний раз крепко зацепило, еле врачи выцарапали. Выписался из госпиталя. Мы тогда как раз в Белоруссию вошли. Думаю, время еще есть, дай-ка заверну в родные места. Для солдата, сам знаешь, полсотни верст — это пустяк. Пошел на то самое место у дороги, где с Катюшей прощались. В ушах ее слова стоят, слышу, как мой меринок ржет, будто вчера было. Кажись, кустики полыни и те тут же…
— А Катя? В деревню-то заходил?
— А не было ее, деревни-то. Сожгли. Одни печные трубы стоят да одичавшие собаки бегают. Гляжу, дымок вьется неподалеку. Сторож колхозный Матвеич оказался. Вырыл землянку и смерти дожидается. Старик глубокий был, лет под восемьдесят. Ну, и рассказал, как оно все было. Как немцы всех загнали в амбар и подожгли. И Катюшу тоже. В отместку за убитого солдата… Пробыл день я со стариком, оставил ему все свое довольствие и в часть…
Много Сарьяну довелось видеть и крови, и слез на горькой солдатской дороге. Но бесхитростный рассказ Максима поразил его.
— Значит, сейчас у тебя никого нет?
— Выходит, так. Ничего, страна большая, уеду куда-нибудь на восток. Больше в родные края не вернусь.
Сарьян оживился. Ковалев ему давно нравился. И он тут же ему предложил:
— Давай договоримся: живы останемся — поедем со мной в Башкирию.
Максим с благодарностью посмотрел на товарища.
— До этого дожить надо.
Сарьяна удивило выражение его глаз. В них что-то было доверчивое, детское. А такой богатырь…
— Выживем, Максим. Только сначала в Ташкент съездим.
— А это зачем?
— Девушка моя там живет. Минсылу.
И, волнуясь, Сарьян рассказал о ней. И Минсылу, словно наяву, вставала перед его глазами — усталая, с выбившейся из-под платка светлой прядкой, с натруженными руками, которые еще успевают ухаживать за ранеными в госпитале. Максим, выслушав короткий рассказ Сарьяна, молча взял тот же белый камешек и нацарапал на диске его автомата: «Минсылу».
— Я правильно написал?
Сарьян кивнул, оба понимающе улыбнулись друг другу.
Вернулись разведчики. Старший тихо докладывал Железнову:
— В пяти-шести километрах открытая местность, товарищ капитан. Худо, конечно, но обойти можно. Вот тут, — старший провел пальцем по карте, — высохший ручей, по нему проберемся наверняка. Правда… — на секунду он замялся, — немцы траншеи неподалеку копают.
Быстро собрались и тронулись в путь. Солнце, разогнав тяжелые облака, обрушилось на лес, и он засверкал торжественно и радостно.
Разведчики шли, настороженно озираясь по сторонам, шли легко и бесшумно, стараясь не выдать себя. В ушах у каждого звучали слова приказа: «Мост должен быть в наших руках до рассвета. Командование придает ему исключительно важное значение. В крайнем случае мы должны его взорвать. Но это в крайнем случае. Ни один танк, ни один бронетранспортер не должен пройти через него».
Сарьян хорошо представлял, что это значит. В переводе на общепонятный язык — стоять насмерть, ибо отступать некуда. Он это понял сразу, когда было приказано набрать больше патронов — «кто сколько унесет», и максимум взрывчатки.
Сарьян шагал, чуть согнувшись под тяжестью мешка с толом, и, убирая норовившие вцепиться колючие ветки шиповника, вспомнил свой первый бой на Украине, где он в деревне Юрченково с глазу на глаз столкнулся с фашистским насилием. Они, отступая, угнали детей на запад, а селение подожгли.
Пламя жадно лизало аккуратные белые мазанки. Всюду стоял плач. Причитали оставшиеся в живых женщины и старики:
— Шоб тебе скрутыло, гадюка! Шоб тебе повылазило, фриц проклятый!
— Люди добрые, да що ж такое робытся!
Женщина с распущенными волосами, с безумными ярко-карими глазами бежала по дороге, по которой ушли каратели, и кричала страшным срывающимся голосом:
— Де моя дитына? Отдайте!.. О-о… людоеды!..
Сарьян стиснул зубы. Да, за войну пришлось насмотреться вдоволь, воспоминания будут тревожить до самого смертного часа. И каждый раз, сталкиваясь с человеческим горем, он чувствовал, как откладывается оно горькой зарубкой в памяти. Гитлеровец есть гитлеровец, еще, может быть, не раз придется увидеть подобные картины и здесь, в Чехословакии…
Саперы, услышав одинокий деловитый стук дятла, остановились, прислушиваясь. Это был условный сигнал разведки, идущей впереди. Группа немцев, пересекая открытую местность, прямиком направилась к месту, где в лесу притаились наши разведчики. Их было шестеро. «Странно… Или что почуяли? В лес войдут или нет?..» Кажется, пронесло. Немцы, не торопясь, прошли поляной и свернули в сторону.
Повинуясь жесту Железнова, группа спустилась в глубокую лощину, усеянную старым валежником и поросшую густым вереском. Бойцы старались идти бесшумно, но то и дело кто-то, поскользнувшись, падал на размокшую от дождя землю, обдирая в кровь руки и лицо. Тех, кто нес в мешках капсюли-детонаторы для взрывчатки, поддерживали под руки — падать им совсем «не улыбалось».
Снова послышался стук дятла. Навстречу шла новая группа гитлеровцев. Эти были подозрительно деловиты. Они ходили по широкой поляне взад-вперед, старательно обходя, судя по их осторожным движениям, заминированные участки, что-то вымеряли, подсчитывали. И слепому было ясно, что сейчас о переходе через открытое пространство и думать нечего. Пришлось затаиться до заката солнца, другого выхода не было.
Когда стемнело, была дана команда трогаться. Шли по ранее выбранному маршруту — по дну высохшей речки. Кое-где приходилось вставать на четвереньки, а порой и ползти. И тут случилось непредвиденное. Очевидно, кто-то из часовых заметил черные силуэты. Раздался тревожный вопль:
— Партизанен!!
Округа взорвалась автоматными очередями, отрывисто залаял крупнокалиберный пулемет. Пули косили кустарник. Яростно цокали о гранит берега. Разведчики залегли. Железнов приказал нескольким бойцам отвлечь внимание всполошившихся немцев и, в случае преследования, увести их в другую сторону, с тем чтобы дать возможность основной части двинуться по заданному направлению.
«Крепко дали вам прочихаться чешские партизаны. Вон как с ума сходите», — подумал Сарьян, услышав, как в ход пошли минометы и глухо ухнула полевая артиллерия. Между тем основная группа, миновав опасную зону и выйдя из-под обстрела, быстро двинулась дальше. Но долго еще немцы бесновались за их спиной: ухали взрывы, захлебывались пулеметы и автоматы.
