Пока на скорую руку собирался, много обидного пришлось выслушать от нее. Даже пообещала, что уедет к матери, пока он «на своих учениях раскатывает». С нее станется, чего доброго! Вот и воюй, когда у тебя тыл такой шаткий. Он вспомнил сердитое лицо Вики — тонкие брови сломлены, уголки губ дрожат от обиды, вот-вот расплачется, но в глазах нет слез. Самолюбивая очень, слабости не покажет. Всю жизнь в большом городе жила, а он возьми да и увези ее в пустыню. Обманул, получилось. Она рассчитывала, что муж, если не в адъюнктуру поступит, то хоть город приличный выберет. Интересно, а как насчет «рая в шалаше», любви? М-да, не место здесь для анализа чувств. Но все равно настроение уже испорчено.
А ведь поначалу он обрадовался вызову посыльного: как хорошо, думал, что с корабля на бал, что с первого дня может показать себя. Выбор места службы совпадал с темой его диплома, в котором он разрабатывал принципы управления огнем дивизиона в горах и пустынях при современных методах ведения войны. И сейчас ему хотелось убедиться на практике в своей правоте, понаблюдать, как в таких условиях работает Савельев. Как ни крути, что там на него ни наговаривай насчет «стариковских штучек-фокусов», а подполковник все же полтора десятка лет здесь служит. Есть, наверное, что перенять у него — практика большая.
Так что, при всем своем недовольстве, Антоненко внимательно присматривался к дивизиону. И успел уже заметить спокойную деловитость, какую-то особую, как ему показалось, подчеркнутую дисциплину солдат. В его батарее построение колонны не обходилось без беготни и шума, уже на этом этапе учения он срывал голос до хрипоты, беспокоясь за то, чтобы на марше ничего не случилось. А здесь никому и ничего не приходилось напоминать. Савельев отдал команду — и через несколько минут тронулись в путь. Разве что во второй батарее он видел излишнюю на общем фоне суету: чернявый комбат сам носился между машинами, проверял сцепку орудий, отпущены ли рессоры на них, еще какие-то мелочи. Антоненко вряд ли обратил бы на это внимание (сам в бытность командиром батареи так поступал), если бы у других не было по-иному: командиры орудий доложили о готовности взводным, они — комбатам, те — Савельеву, и — «По машинам!». Однако старший лейтенант запомнился своим усердием — так надежнее, когда лично убедился, что у тебя в батарее полный порядок. Как говорится, доверяй, но проверяй, чтоб потом глазами не хлопать.
Не мог Антоненко не отметить и мастерства водителей — в такой густой пыли, по такой дороге колонна идет на приличной скорости, ровно, словно соединенная невидимым канатом, Савельев еще ни разу не потревожил радиста, чтобы напомнить командирам батарей о соблюдении дистанции между машинами. И ни одной пока остановки из-за поломок, а комдив говорил, что техника старая, после передачи дивизиона будет списываться…
И даже при этой своей объективности майору Антоненко все-таки не удавалось подавить раздражение. Сейчас, когда он знал, что едет на учения в роли стажера Савельева, его присутствие здесь казалось ему ненужным и бессмысленным. Он уже старался забыть, что сам хотел поехать, и оправдывался перед собой тем, что будто бы не посмел возразить генералу, когда тот приказал: «Поезжайте с дивизионом. Вот вам случай познакомиться с Савельевым. Польза большая будет. Он вас введет в курс дела». Но майор Антоненко опускал последние слова комдива: «Если, конечно, есть желание».
Первый год он, что ли, в армии, чтобы придавать значение этим словам? Тем более что утром, когда представлялся генералу, разговор был обстоятельный.
— Наследство вам, товарищ майор, достается превосходное, — говорил комдив, строго поглядывая поверх очков на Антоненко. — И я бы очень хотел, чтобы вы распорядились им аккуратно, сохранили все, что создано вашим предшественником. Савельев — толковый командир. Ваши бы знания ему к его боевому опыту — цены не было бы такому офицеру! Но, увы, не все получается так, как нам хочется. Пора Савельеву уходить — он отдал армии все, что мог. И пожалуй, сверх того. Последние годы ему все труднее командовать без подсказки. И работает он много, больше, чем надо другому, скажем, с высшим образованием. Вот и надорвался: зимой перенес сердечный приступ.
Понимаете, дал Алфей Афанасьевич промашку однажды, — с сожалением произнес генерал. Он ходил по кабинету, заложив руки за спину, и был похож на учителя, читающего лекцию. — И теперь за нее расплачивается. Не задумался в свое время над словами «бурный технический прогресс», «научно-техническая революция». И напрасно — хлынуло новое оружие в войска, и уже вплотную его, да и других командиров, коснулись эти слова. А за парты им поздно садиться — годы не те. Со многими еще раньше расстались, а теперь и до Савельева очередь дошла, хотя гаубичная артиллерия вроде не очень изменилась и опыта ему, на первый взгляд, должно хватать. Но изменились способы ее боевого применения в связи с насыщением войск новым оружием. И уже не угнаться Савельеву за всеми новшествами — знаний недостаточно, да и не решается он некоторые принять, так как противоречат они его опыту. Зимой, например, именно по этой причине дивизион получил тройку за стрельбу в горах. Понял Алфей Афанасьевич, что пора уходить. Нашел в себе смелость признаться в том, что устарел. Если бы вы знали, каково такие решения принимать!..
И все же нос перед нами, стариками, не задирайте, — продолжал генерал. — Фронтовая школа тоже что-нибудь да значит. В наше время академий немного было. Это вам, молодым, учись — не хочу.
Антоненко тогда подумал, что комдив рановато к старикам себя причисляет — седины чуть-чуть, только на висках, и выглядит очень моложаво. Наверное, и пятидесяти нет. Но к чему он речь клонит? Вся его лекция не нова. Да и с Савельевым ему детей не крестить — подписали акты, пожали руки друг другу и разошлись.
— Да-да, не задирайте носа, — повторил генерал с нажимом. — Особенно перед Савельевым. Ему в ноги надо поклониться за то, что при таких обстоятельствах сумел свой дивизион держать в боевой готовности. Вам многому стоило бы поучиться у него. Савельев умеет работать с людьми, а это большое искусство, оно приходит с годами. Вот почему я повторяю: присмотритесь, не рубите сплеча, не торопитесь менять, если вам что-то вдруг покажется неожиданным в дивизионе. Народ там золотой. Присмотритесь. Не будьте Иваном, не помнящим родства. Вам, молодым, идти дальше…
Как же, переймешь тут опыт: Савельев молчит, никаких тебе педагогических откровений. Дремлет, наверное, гвардии подполковник, и нет ему никакого дела до скорчившегося за его спиной майора Антоненко. Угораздило же поехать!..
Словно отвергая домыслы Антоненко насчет его сна, подполковник Савельев пошевелился на своем сиденье, открыл командирскую сумку с картой и, не оборачиваясь, приказал:
— Климов, передайте дозору и на батареи — малый привал в роще возле канала!
— Это мы мигом! — встрепенулся маленький связист, сидевший за пультом радиостанции рядом с новым командиром.
Неуставный доклад, как фальшивая нота, резанул слух майора Антоненко. Он не выдержал, поправил наставительно:
— В армии отвечают «Есть», товарищ Климов!
— Так точно! Есть! — деревянно отчеканил связист.
Майору послышалась нарочитость в этой чеканности, и он хотел было сделать замечание, но помешал Савельев. Повернувшись к нему с виноватой улыбкой, гвардии подполковник сказал сокрушенно:
— Василий Тихонович, голубчик, каюсь. Не поверите, совсем забыл про вас! Хорош хозяин, а? Вы уж не обижайтесь на старика, пожалуйста. Я тут мысленно баталии разыгрываю, а вы небось от скуки мрете.
— Да что вы, товарищ гвардии подполковник! Какие могут быть обиды! — Антоненко от этого обезоруживающего извинения даже совестно стало за недавние мысли. И раздражение уменьшилось. — Мне не скучно. Разглядываю пустыню. Интересно: только в кино барханы видел.
— Ничего, еще налюбуетесь ими. — Савельев поймал недоверчивый взгляд майора. — Я вполне серьезно говорю: есть в пустыне своеобразная красота. К ней, конечно, привыкнуть надо, чтобы понять. Это во всем так: что захочешь, то и увидишь. Но весной тут просто чудо: тюльпаны, маки, зелень яркая, нежнейших оттенков! Вот увидите, полюбятся наши места. А главное, — после небольшой паузы продолжал Савельев, не дождавшись ответа майора Антоненко, — пустыня еще и трудное испытание, на котором проверяются и воспитываются большие, настоящие человеческие качества. Здесь легче всего узнать, чего человек стоит, как много умеет, — нахватанности, душевной слабости пустыня не простит.
Антоненко припомнил свое недавнее раздражение и вновь почувствовал неловкость — Савельев будто разгадал его думы. Вон, мол, сколько отговорок нашел, чтобы посчитать поездку зряшной затеей. С самого начала дрогнул майор. Он хотел было перевести разговор на другую тему, но подполковник, видно, решил возместить долгое молчание:
