и уснул незаметно. Но вскоре проснулся, мучимый жаждой, и вышел в пустующий росный двор. Собака тотчас же звякнула цепью, но, признав его, не подала голоса. Ведра с водой, как и прежде, в давние времена, привычно стояли на отцовской скамье. Эту скамью отец каждый год весной подновлял: заменял подгнившие ножки, состругивал рубанком верхнюю часть доски, от дождей серевшую летом и осенью, — всегда выглядела скамья новой. Иной же и быть не могла, коль ставили на нее ведра. Днем Алексей заметил — скамья больше не подновлялась.
Вода была с холодком, но не с тем — колючим, зябким и ломким, когда опасаешься застудиться, а с холодком, лишь усиливающим жажду.
Несколько лет назад деревянный колодезный сруб заменили трубчатыми бетонированными кольцами, привезенными откуда-то Валерием и установленными сообща братьями. Колодец тогда очистили, вычерпали до песка донный ил, освободили круто и весело бьющие родники, тачками навалили вокруг песка, утрамбовали, соорудили деревянную крышку, положили на нее палочный крюк, очеп.
И самим братьям, и любому в деревне понравилась работа. Колодезь с того времени оставался постоянно свежим и слыл по праву лучшим в деревне. Выпитая вода прогнала разом сон. Расхотелось спать и вообще ложиться. От колодезной воды появились сила и крепость, которые успел подзабыть Алексей в суматошной, людной столице.
Колодезная вода вдруг показалась тем, ради чего он и добирался сюда: пить бы ее ежечасно, все дни — целый месяц, отпущенный самой удачей. Крепость и сила от воды словно бы заключали собой благодарение очищенных родников.
Пылал звездной рекой Млечный Путь над родной усадьбой. Сидя на ступеньках крыльца в пижаме, опустив на утоптанный двор босые ноги, улавливал Алексей от земли текшее по телу успокоение. За многие годы впервые сидел он вот так наедине с небом на деревянном крыльце отчего дома.
Поглощающее, загадочное мерцание космоса передавалось ему не одним успокоением, но и монотонно льющейся, звенящей тишью, где, кроме звездной хрупкости, таилось нечто и роковое, настораживающее, зовущее к чему-то серьезному и покамест не познанному.
Мнилось, что ты один в летней ночи под распахнутым и ярко накаленным небесным простором, глядящим на тебя с суровой и ослепляющей мудрой выдержкой. И звездный сад неба, и яблочный сад за домом — оба к концу лета вызрели, налились, отяжелели.
Во втором часу ночи Алексей вернулся на сеновал. Из огорода сочился запах укропа. Засыпая, представил, как босиком пройдет утром по сырой траве, взбодрит и поправит усталые от асфальта и тротуаров ноги и соберется затем после завтрака в лес, где осталось немеркнущее золотое детство. Лишь там, в лесах, только и можно еще с ним встретиться.
2
Когда проснулись утром, Валерия не нашли. Не было и собаки. Племянники обежали дом, заглянули в баньку на краю рва и, озадаченные, вернулись. Детям не терпелось знать, для чего набивал дядя Валера охотничьи гильзы. Им объяснили, что он уехал рано лечить лошадку и скоро вернется. Дети поверили, успокоились.
О Валерии братьям сказала Нина:
— Ушел на уток с зарей.
— Разве охота открыта? — подивился Алексей. — По-моему, рановато.
— Он сам для себя открыл.
— Несдобровать ему с этой охотой, — вздохнул Костя. — Ох, несдобровать!
Алексей поутру осмотрел кусты смородины и предложил обобрать хотя бы куст, прежде чем уйти в лес:
— Каждый день по кусту, и незаметно все оберем.
С ним согласились — откладывать ни к чему, как бы дождь не полил.
За тем же столом под липами и завтракали. Поход в лес перенесли на вторую половину дня, после сбора смородины. Ходить по непросохшей лесной траве с утра — приятного мало. Допивая наспех молоко, Алексей поторапливал Костю. Услыхав разговор про лес, мальчишки присмирели, притихли.
— Мы сегодня только разведаем, — пояснил им Костя. — Узнаем, какие там ягоды, а потом вместе сходим.
— Ягод у нас и в огороде полно, — добавил, обращаясь к ним, Алексей. — Соберем эти пока. Дима, пособираешь с нами?
— Конечно! — ответил тот.
— А ты, Юраша, маме поможешь, — сказал Костя шутливо младшему.
Услышав, что старшего куда-то берут, а его нет, младший заревел, выронив вилку. Сообща кое-как успокоили, дав стеклянную банку.
Косте достался бидон, Алексею — эмалированное ведро, в которое следовало ссыпать каждому. Лиза и Нина занимались домом. Незанятых не осталось.
Ягоды брали обеими руками. Ветки гнули и выпрямляли, рвали снизу и сверху, и приятней работы, казалось, еще не испытывали. Резко, свежо и пряно пахли листва и ягоды. Бросая в тару, не забывали метнуть и себе в рот, но только крупные, налитые.
В половине двенадцатого вернулся Валерий, мокрый, небритый, в болотных сапогах и в оранжевой прорезиненной рыбацкой куртке. На скамью с ведрами бросил двух чирков, наказав Нине ощипать и подержать перед варкой в холодной воде, чтоб поуменьшился запах дичи. Привязывая собаку, он заметил копошащихся в кусте братьев с племянниками:
— Вы что, не ушли в лес?
— Как видишь. Перенесли на после обеда.
— Тогда и я с вами.
Лес, куда предстояло идти, Алексей знал как пять пальцев. В нем было несколько полянок, где появлялись первые в сезоне грибы. До леса километра четыре. Вблизи же деревни преимущественно рос ольховый кустарник да задумчивые над ручьями ветлы и березы по деревенским улицам, посаженные школьниками лет тридцать назад. Среди тех, кто сажал тогда, были и Алексей с Валерием.
Через несколько часов ведро было полным, и Лиза решила ягоды предварительно просушить на солнце, перед тем как протирать в мясорубке.
Валерий, с невиданной основательностью заснаряжался в лес. Отдохнув и позавтракав, он решил идти заодно с ними, и получалось, что на работе не существовало за ним никаких обязанностей, и до приезда братьев он никогда в лес не хаживал. Тщательно осматривались, подгонялись и проверялись им болотные сапоги, патронташ, брезентовая куртка и ружье.
Не сговариваясь, старший и младший братья почувствовали неловкость. Ветеринарная работа Валерия требовала присутствия на скотных дворах и в поле — мало ли что случится. Судя же по обстоятельным и привычным сборам, эти обязанности почему-то Валерия не трогали…
Если еще Алексей и Костя были отпускниками, то Валерию лучше бы трудиться бок с бок с другими — в горячую на селе пору. Кто бы ни шел в лес в это время — непременно подвергался деревней молчаливому осуждению, слывя лодырем и байбаком.
Не мог об этом не знать Валерий, не мог… А тем не менее собирался. Ветеринаром он слыл неплохим, окрест отзывались о его способностях с похвалой. Такой лекарь-специалист и вдвойне дорог. В доме до сих пор хранились стопки его студенческих конспектов и дневник по ветеринарии. Случалось, Валерий заглядывал в них.
