Константин во двор.
Вытирая о фартук руки, подошла сестра. Алексей осуждающе смотрел на Валерия, точно не узнавал брата. Ему, приехавшему сутки назад, происходящее виделось особенно странным и диким. Снять бы где-нибудь в Подмосковье дачную комнату, собирать грибы, купаться в речке, встречать по субботам и воскресеньям жену — и не надо бы лучшего. Вот только вода колодезная, на которую он так уповал и надеялся… Вода эта, признаться, не давала покоя.
Из родного колодца! Она и сейчас рождала желание встать и пойти к ведрам на лавке. Странно и в чем-то загадочно само желание без конца пить эту воду. Ни в детстве, ни позже не испытывал он такой жажды, никогда не спешил так к воде из колодца за огородом, как в этот раз. Как будто в последний раз пил.
И нельзя было пойти к ведрам на лавках, не поговорив со средним братом. Приключись что с Валерием, и до конца дней не простишь себе…
— Валерий, что же ты наделал? — строго спросил Константин. — Зачем убил лосенка? Для детей?
— А это мое дело, — ответ брата был спокойным на удивление, как если бы разговор вообще его не касался, а шел о чем-то постороннем.
— Так ведь нельзя же! — подключился, не вытерпев, Алексей. — Это, пойми, преступление…
— Я в вашу жизнь не вмешиваюсь.
— Верно, не вмешиваешься. Мы не стали бы с Костей говорить, но мы не одни: с нами дети, твои племянники. Неужто они не поймут, что это не охота, а убийство?
Валерий насупленно глядел перед собой в сторону деревни, куда-то за огороды и избы, и был весь где-то там, в той скрытой темнотой дали.
— Нехорошо, Валерий, — проговорил медленно и Алексей. — Ей-богу, нехорошо. Сорок лет, а заботы, запросы — ружье, охота, рыбалка, собаки… Это не только убийство лосенка. Это самоубийство, уничтожение человека в себе же. Пойми ты!
— Есть в нем какая-то страсть уничтожать, разрушать. Вы только вглядитесь: это же изгородь с нашего огорода. Разобрал и снес до жердинки!.. — сказала Нина.
Братья смотрели на беспорядочно наваленные колья и столбики, и только теперь узрели как следует, лишь теперь догадались они, что перед ними лежала когда-то сооруженная отцом изгородь, та самая, которую, по обыкновению, подновлял и чинил Костя в каждом отпуске.
Дальний край огорода, что упирался за садом и картофельным полем в соседские подворья, был основательно оголен, открыт вчистую. Изгородь создавалась по колышку, по жердинке, по столбику, связывалась веревкой, стягивалась проволокой, прибивалась гвоздями, укреплялась, залатывалась, и все это, годами создававшееся и считавшееся прежде изгородью, сейчас лежало беспорядочно сваленной кучей.
Алексей и Костя не знали, что и сказать.
Слезы душили Нину, и сквозь плач пробивалось к братьям ее отчаяние:
— Что же это такое? Приехали вы отдыхать, приехали как на праздник, а получается…
Никто из братьев не уговаривал и не утешал ее. Никто из них отродясь не слышал на своем веку подобного, не видел такого вспыхнувшего отчаяния и надлома. Сидели онемевшие, убитые, казнили и каялись, что затеяли разговор.
Тянулся глубокий вечер, а они продолжали сидеть и думать — сестра и братья. Помолчат, скажут словцо — и вновь тишина. Так и разошлись, ничего не решив. Некоторое время Алексей был в доме и ждал, когда улягутся спать. Самому хотелось лечь после всех, убедиться, что наступил в доме ночной покой, и уже затем уйти на свой сеновал.
Но звякнула щеколда, и в кухонной половине возник Валерий. Он порылся в углу за печкой в посылочном ящике, взял ветеринарные пузырьки, один из них даже посмотрел на свет, и с видимой поспешностью удалился.
В дом он заглянул явно за чем-то другим, возможно, чтобы убедиться, продолжается ли ночной разговор.
Алексей ощутил вдруг резкую боль в груди и скорее вышел во двор.
Боль, однако же, не утихла и здесь, и он решил быстро лечь, а вот да пройдет. Слишком много впечатлений скопилось для первого отпускного дня. Разувшись, он тихо полез на сеновал.
Сон вскоре прервался. Со двора в сарай сквозь бревенчатые и дверные щели пробивались робкие лучи электрического света, бренчала встревоженно цепью о будку собака от частого и нарочитого покашливания Валерия.
Константин, скинув в сенях дверной крючок, вышел на крыльцо:
— Ты зачем свет зажег?
— Шкурки ищу.
— Какие шкурки?!
— Ног лосенка.
— Ребят разбудил… Дом поднял. Утром найдешь.
— Хочу сейчас. Дом у меня без соседей, слава богу! — с какой-то странной издевкой сказал Валерий.
Как подкинутый, Алексей рванулся с сеновала вниз, с забытой той быстротой, на которую способен был только в армии. Смахнув на ходу с глаз и лица налипшее сено, он увидел на освещенном крыльце Валерия.
— Дом без соседей, говоришь? — взорвался Алексей. — А если бы ты жил один во всей деревне, это тебе помешало бы оставаться человеком?
Нина тем временем тоже вышла и стояла на крыльце в ночной рубашке наподобие привидения, не зная, что предпринять, повторяя сокрушенно одно и то же:
— Успели поругаться?
Сестра дрожала в сорочке — от холода и страха, и Костя потребовал, чтобы она ушла. Валерий искривил рот в усмешке:
— Спасибо, гости. Я же для вас старался. А вы… Но, вижу, от вас, как от бдительных соседей, никуда не денешься. — И с этими словами он пошел со двора, хлопнув калиткой.
Алексей смотрел в ту сторону, где затихали шаги брата. В голове было ясно, холодно, пусто.
Горестно и встревоженно потоптались сестра и два брата, повздыхали и в конце концов больше ничего и не оставалось им, как разойтись. Нина и Костя вернулись в дом и заперли на крючок дверь. Алексей направился опять к сеновалу. Но не успел он дойти и забраться наверх, как под левой лопаткой резанула боль, принудив опуститься на корточки. На какое-то время сердце словно бы отпустило, и тогда он решил, что причина приступа оттого, что резко согнулся, залезая на сеновал. В такое случае и не обязательно туда лезть, можно прилечь и возле теплой копны в саду. Земля, говорят, оттягивает боль. Здесь же земля была еще и родной.
Он добрел осторожно до копен, спиной прислонился к сену и, запрокинув голову, чтобы дышалось легче, уставился в немоту звездного неба: оно отвлекало, помогало забыться, и на память невольно приходило вычитанное изречение из привезенной книги: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне».
Моральный закон во мне… Кажется, вчерашним вечером он также вспомнил это высказывание и размышлял
