Напротив печки поставили низкую скамью, на ней все и устроились. Маша взяла книжку, но смотрела на огонь. Багровый отблеск — Вадим Андреевич распахнул чугунную дверцу — играл на лицах взрослых и детей. Дрова весело потрескивали, тяга была хорошей. Ночь обещала быть морозной, светлой. В густой синеве окон посверкивали звезды, но луны еще не было видно — наверное, скрывается за соснами и елями, подступившими со стороны дороги к деревне. По тропинке, что проходила мимо дома, проскрипели чьи-то неторопливые шаги, послышался негромкий лай. Кто-то из местных прошел к обледенелому колодцу с помятым оцинкованным ведром на цепи.
— Давайте здесь все время жить? — нарушил установившуюся тишину Дима. — В городе даже зимы нет, одна слякоть.
— Зато в городе кино, телевизор, магазины… — заметила Маша.
— Мы все сюда привезем, — сказал Дима.
— И магазины? — поддела сестра.
— Надо все самим производить, — назидательно заметил мальчик, — Как местные.
— Вырастешь и будешь свиней пасти? — подначила сестра.
— Свиней не пасут, они живут в хлевах, — солидно заметил Дима.
— Ну гусей…
— Что надо — то и буду пасти, — упрямо заявил мальчик, — Да и зачем их пасти? Они сами будут на озере плавать, а вечером домой возвращаться. Правда, папа?.
— Кстати, здесь никто гусей-уток не держит, — сказал Вадим Андреевич.
— Жить у воды и не разводить водоплавающую птицу?
— Не знаю, как гусей, а козу можно было бы завести, — вставила Маша.
— Лучше корову, — возразил брат.
— Тогда и лошадь…
— Папа Толика Пинчука сказал, что скоро многие горожане перекочуют в деревни, — продолжал Дима — Заводы будут закрываться, начнется безработица, вот пролетариат и подастся на село. Говорит, на деревенских нечего рассчитывать — они не поднимут сельское хозяйство, потому что давным-давно разучились работать, Давно рас… раскрестьянились! Советская власть отучила их работать на земле.
— Умный папа у Толика Пинчука! — улыбнулся Вадим Андреевич, — Как это ты так точно запомнил его высказывания?
— Учительница говорит, у меня замечательная память, — расплылся в довольной улыбке мальчик.
— Особенно на ругательные слова, — ввернула Маша.
— Твой Костя Ильин тоже умеет материться, — мстительно заметил Дима.
Маша бросила взгляд на отца, демонстративно раскрыла книжку и уткнулась в нее, дав понять брату, что считает ниже своего достоинства вступать с ним в пререкания. Лина взглянула на мужа и покачала пушистой золотоволосой головой.
— Может, и впрямь переедем в деревню? — примирительно, ни к кому не обращаясь, произнесла она.
— Меня только газета и держит в Ленинграде, — сказал Вадим Андреевич. И это было истинной правдой, он уже много лет с весны до глубокой осени, по сути дела, живет в деревнях. Сколько уже построил с бригадой «шабашников» — слово-то какое-то противное! — скотников, типовых жилых домов для рабочих совхозов.
— Я не собираюсь похоронить себя в деревне, — не поднимая глаз от книги, заявила Маша. — Профессия колхозной доярки или свинарки меня ни капельки не прельщает.
— Уж если мы надумаем жить в деревне, — сказал Вадим Андреевич, — то при чем здесь колхозы-совхозы? Мы будем иметь свое фермерское хозяйство, землю, технику. Будем сами хозяевами и ни от кого не зависеть.
— До этого, дорогой, ох как еще далеко, — вставила Лина.
— Я буду чинить тракторы, сеялки, — сказал Дима, — И еще этим… «шабашником», как папа, — И помолчав, прибавил: — «Шабашники» кучу денег зарабатывают. Куплю мотоцикл и видик.
— Не пора ли, «шабашники», спать? — поднялась со скамьи Лина Вениаминовна.
— Можно, я посижу еще? — умоляюще посмотрел на мать Дима. — Ну, пока печка прогорит?
— Тут даже на кровати почитать нельзя, — проговорила Маша, — Папа, ты какое-нибудь примитивное бра установил бы над кроватью?
Вадим Андреевич вспомнил, что на чердаке в коробке лежат две переносные лампы с рефлекторами, которыми пользуются при съемках фотографы. Когда-то он тоже увлекался этим делом.
— Завтра что-нибудь придумаем, — сказал он, — Что ты читаешь?
Дочь показала глянцевую обложку. «Все люди — враги», Ричард Олдингтон.
— То-то ты так агрессивно настроена, — засмеялся отец.
— Он — добрый писатель, хотя жизнь его сложилась нелегко, как и у всех настоящих писателей.
— Глубокая мысль… — протянул он, — Я его читал: «Семеро против Ривза». Хороший писатель.
— Я свет выключаю, — предупредила Лина Вениаминовна, — Трубу мы сами закроем. С вечера не уложить, а утром не добудиться. Крестьяне встают с восходом солнца.
— Папа, разбуди меня пораньше, — попросил Дима. — Я никогда не видел восхода солнца.
— Господи, меня утомил этот болтун! — Маша с сожалением захлопнула книгу и пошла к своей кровати. Она спала у окна, Дима пристроился на лежанке у теплого бока русской печи, а родители спали у противоположной, обитой вагонкой стены; кровать их была наполовину отгорожена широким старомодным шкафом. Когда дети улеглись, Лина, выключив свет, подсела к мужу. Теперь только багровый отблеск развороченных кочергой головешек освещал их лица. В дымоходе негромко завывал ветер, подрагивала заслонка, в печке постреливало. Зашуршала где-то наверху мышь.
— Ты слышал, что наши детки толкуют? — шепотом спросила Лина, — Дима тянется к деревне, а Маша — горожанка.
— А ты? — он сбоку взглянул на порозовевшую щеку жены.
— Я как ты, дорогой, — прижалась к нему она, — Неужели ты этого еще не понял?
— Сейчас самое счастливое время у меня, — обняв жену за округлые плечи, прошептал он.
— Я думаю, у нас у всех, — ответила Лина и машинально посмотрела на примолкших в своих постелях детей.
— Как их уберечь от этого шабаша, что творится вокруг? — приглушенно заговорил он, — То, что сделала Маша, — это следствие разгула антикультуры, порнографии, пошлятины, захлестнувших страну…
Жена положила ему теплую ладонь на рот:
— Ты не можешь даже здесь не думать обо всем этом?
Он мягко отстранился и сказал:
— Мы должны как-то оградить от этого кошмара наших детей.
— Разбей телевизор, выключи радио, запри их в доме…
— Ты видела утром на подоконнике дятла? — вдруг спросил он.
— Дятла? Я видела синиц…
— Нужно будет завтра сделать им кормушку, — сказал он.
Часть пятая
1991 год
Черные ангелы
Маша еще издали увидела, как Костя Ильин нервно вышагивает по красноватой тропинке одной из зеленых аллей Летнего сада. Он был в мешковатых кремовых брюках, пестрых модных кроссовках гонконгского производства, серой футболке с надписью «Адидас». Бросалась в глаза несимметричность его фигуры: маленькая голова с темными короткими волосами, короткое туловище на тонких длинных ногах и такие же длинные руки. Вот он заметил девушку, заулыбался, помахал рукой, на пальце блеснул серебряный перстень, на тонкой длинной шее — золотая цепочка с какой-то монограммой. Костя как-то обмолвился, что купил цепочку по случаю у старушки, стоящей в очереди в комиссионку.
— Могли бы встретиться у тебя, — недоуменно заметил Костя, сделав губы трубочкой, привычно клюнул ее в щеку.
— У меня мы больше не будем встречаться, — огорошила его девушка. — И вообще мы больше с тобой, Костик, встречаться не будем.
До него не сразу дошло, какое-то время, переваривая эту новость, он оторопело смотрел на нее, хлопая глазами. Лицо у него удлиненное, острое, карие глаза близко посажены друг к другу, он чисто выбрит, но растительность на его треугольном подбородке еще незначительная, можно бриться всего два раза в неделю.
— Какая тебя муха укусила? — грубовато спросил Костя, нервно ковыряя носком красноватый песок. Над ними возвышалась огромная серая липа с молодыми клейкими листьями. В Летнем саду стоял горьковатый запах распустившейся листвы, с Фонтанки доносились шлепки весел: длинная байдарка с гребцами резала острым носом речную темную воду.
— Я тебя не люблю, Костя, — честно заявила Маша — И не хочу больше тебе жизнь осложнять, понимаешь?
— Не понимаю.
— И себе — тоже, — сказала она.
— Другого нашла?
— Раньше я как-то не задумывалась, — продолжала девушка. На лбу ее залегла тоненькая поперечная морщинка, — А тут вдруг мне в голову пришло, что я нехорошо с тобой поступаю: встречаюсь, хожу на концерты поп-музыки, в кино, целуюсь и… А на самом деле не люблю тебя. Мне неприятно целоваться с тобой и ложиться в постель. Я даже никакого удовольствия от этого не получаю. Я знаю: ты готов на мне жениться, но зачем это? Разве приятно жить с женщиной, которая тебя не любит?
— Кого же ты любишь? — исподлобья мрачно посмотрел на нее Костя. Он был выше Маши на целую голову.
