— Я хотел спросить, что вы думаете насчет того, что мы с вами обсуждали в прошлый раз.
— Нет, — отрезала она и отвела взгляд, смутно надеясь, что Фрэнк просто рухнет замертво, но он не отступал, вероятно полагая, что сумеет отыскать лазейку к ее милостям. — Как давно ты меня знаешь, Фрэнк?
— Тридцать четыре года. В том-то все и дело. Я просто подумал, на тот случай, если что-то… если будут какие-то специальные распоряжения по поводу людей, которые работали на вас так долго.
О чем это он, интересно. Ах, вот оно что.
— Пожалуйста, уйди.
Он удалился, грохоча башмаками. Хорошо бы, чтоб его сбросила лошадь, или фургон перевернулся, или отвалился винт у его вертолета, на котором он облетал пастбища. Она смотрела ему вслед и понимала, что все кончено. Ушла спать без ужина.
Наутро она проснулась раньше, чем планировала. Обычно сразу включала компьютер, проверяла нефтяные фьючерсы и фондовые индексы — азиатские биржы уже закрылись, а Европа еще торговала, — но сегодня ей это было неинтересно. Она оделась, вышла в длинный коридор, где в тусклом свете проступали из темноты резные деревянные панели и бюсты древних римлян. Вместо того чтобы спуститься, застыла на верхней площадке лестницы и любовалась красками витража в первых солнечных лучах. Чудесное зрелище. Тысячу раз видела, но сегодня в нем было нечто особенное. Становишься сентиментальной, заключила она. И пошла вниз.
Приготовила себе завтрак в кухне, но, убирая тарелку, обнаружила, что посудомойка забита чистыми бокалами и посудой. Она ведь провела здесь всего одну ночь. Должно быть, кто-то — кто-то из прислуги — устраивал накануне вечеринку. Она не помнила, чтобы у нее просили позволения, нет, точно никто меня ни о чем не спрашивал. Это определенно Долорес, экономка, никто другой не осмелился бы.
Долорес работала у нее тридцать лет, между ними установилось нечто вроде приятельских отношений — объятия, воздушные поцелуи; Дж. А. иногда появлялась на семейных торжествах у Долорес, демонстрируя благосклонность. Разумеется, близость к ней позволяла всему семейству жить куда комфортнее, чем средним обывателям Округа Диммит. И в отличие от Мабри Долорес была упомянута в завещании, хотя и не знала об этом.
Ее бросило в жар. Не следует так волноваться, здоровье больше не позволяет. Она тут же взяла себя в руки. Солнце по-прежнему сияло в окнах, колибри порхали между деревьев, в воздухе стоял аромат ванили — цвела агарита, — но это не имело значения. Весь мир против нее, все они ждут ее конца. Может, надо было еще раз выйти замуж. Смешно, конечно. Тед умер много лет назад (вот и еще одного мужа похоронила), а нормальной семейной жизни у нее никогда не было.
Таблетки, напомнила она себе, и микстура. Даже незначительное усилие далось ей с трудом. Когда явится Долорес, нужно будет упомянуть об инциденте, но дать понять, что все прощено, что вечеринки устраивать можно, но только с позволения хозяев. Солнце ярко освещало старинные ковры, темные половицы, портреты отца, деда и прадеда вдоль главной лестницы; да, здесь должен быть еще один — портрет человека, который управлял этим ранчо дольше, чем отец и дед вместе, да ведь никто же не станет вешать собственный портрет. И нет никого, кто сделал бы это после нее. Разве что внук. Единственная надежда.
Парадная дверь хлопнула, на пороге столовой появилась Долорес, стройная и изящная, счастливое исключение в своем окружении. В руках у нее новая белая сумочка; подойдя ближе, Долорес с улыбкой поздоровалась:
— Доброе утро, миссис МакКаллоу.
— Доброе утро. Ну, как прошла твоя вечеринка?
Долорес отвела взгляд. Джинни почти видела, как стремительно проносятся мысли в ее голове.
— Вечеринка? — переспросила она. — О нет, просто гости заходили, неожиданно.
Она явно подготовилась заранее, и Джинни вновь вспылила.
— Что ж, в следующий раз будь добра сообщить мне. Это пока еще мой дом.
Долорес по-прежнему смотрела в сторону, и Джинни стало не по себе; вот так стоишь на пороге смерти, а кто-то тебя проклинает в последний момент, каково? Она обошла стол, собираясь обнять Долорес, показать, что это все пустяки, что они по-прежнему старые подруги, но экономка то ли не поняла ее намерений, то ли предпочла не реагировать. Со словами «Пойду приберусь в вашей комнате» она направилась к лестнице, оставив Джинни с ощущением, что извиняться должна именно она, а не прислуга.
Вновь это чувство — Долорес более не считает нужным скрывать то, что им обеим хорошо известно: ей больше не нужна Дж. А. МакКаллоу. В своем собственном кругу Долорес богатая женщина, мать большого семейства, люди ищут ее расположения, по праздникам около ее дома машины выстраиваются по обе стороны дороги.
В прежние времена все было бы иначе. Это по особняку Джинни бегали бы здоровенькие ребятишки, здесь устраивали бы праздники по случаю свадеб, дней рождения и выпускного бала, а вот Долорес потеряла бы почти всех, а может, и всех своих детей: дизентерия, недоедание, тяжелая работа, плохое лечение, coraje[130], ревнивые мужья (она читала, там у них принято резать друг друга, в газетах так и пишут — пеон проснулся, а рядом жена с перерезанным горлом). Но сейчас…
Солнце уже высоко. Скоро наступит лето, цвета поблекнут, выгорят. Но сейчас зелено и свежо. Смутное чувство оформилось в ясную мысль: она не доживет и не увидит этого. Взглянула на свои руки. В углу что-то шевельнулось. Она похолодела.
После смерти Хэнка она смотрела на себя в зеркало и понимала, что это лицо ей абсолютно безразлично; хотелось смахнуть его, как муху с окна. Но ее не оставляли в одиночестве. Если в чем и разбирались нефтяники, так это в страданиях и утратах; большинство из них были из первого поколения, выбравшегося из картонных лачуг, и первые недели после смерти Хэнка рядом с Джинни постоянно находились какие-то люди. Неважно, что ей хотелось тишины и покоя. Кто-то толокся в кухне, в гостиной, в гостевых комнатах; все время готовилась какая-то еда, какие-то незнакомые люди приходили, уходили, кто-то отправлял детей в школу, встречал, кормил, она не знала как и кто.
Техасцы безжалостны. Они могут ненавидеть черных и мексиканцев, могут ненавидеть президента настолько, что даже убьют его, но они не оставили ее наедине с горем. Они заботились о ней, как о матери или дочери; едва знакомые мужчины, чье отсутствие в офисе обходилось им в тысячи долларов в час, — она спускалась в гостиную и находила их спящими у нее на диване и вызывала их личных водителей, чтобы отвезли домой.
