Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 208
Тейшейра взглянул на остров Сан-Лоренсу.
— А почему не плыть прямо?
Он провел прямую диагональ к оконечности континента. Гонсалу помотал головой.
— Слишком рано для этого времени года, и, потом, эти мели у Гаражуша… Вот здесь.
Тейшейра провел кончиком пальца по карте, прочертив линию к другой стороне континента, к Сан-Томе, крошечной точке в изгибе огромной массы суши.
— Здесь нам надо будет высадиться на берег, — сказал он. — Там мы получим указания. — Гонсалу нахмурился, но ничего не сказал. — Дон Франсишку это понимает? — продолжил он.
Гонсалу пожал плечами и некоторое время молчал.
— Это имеет отношение к зверю, — сказал наконец лоцман.
Тейшейра, с запозданием поняв, что это вопрос, поспешно кивнул.
— Зверь — это и есть наша задача. Зачем бы еще герцог позволил нам отплыть так рано?
Он хотел сказать больше, но тогда Гонсалу распознал бы его намерение, которое состояло в том, чтобы привлечь лоцмана на свою сторону, сделать союзником. Тейшейра прикусил язык. Лоцман стал убирать карты. Тейшейра уже встал и собирался уйти, когда тот снова заговорил.
— Аркебуза оглушила вас, когда вы пристрелили его коня.
Тейшейра кивнул, удивленный, как всегда, фразой, произнесенной Гонсалу по собственному почину.
— Он сказал, что потребует удовлетворения. Не на борту корабля. Как только мы достигнем земли. Вот что он сказал.
Тейшейра коротко поблагодарил за предостережение и пошел к себе в каюту, осторожно ступая, чтобы не задеть спящих матросов. Улегшись на койку, он не переставал изумляться тупости дона Франсишку. На борту корабля он был хозяином, абсолютным властителем, которого никакие последующие выговоры не могли удержать от того, чтобы поступать так, как ему заблагорассудится. На берегу же он станет очередным безденежным говоруном, вернувшимся из Индий, будет тщетно искать милостей и вскоре опустится до рассказывания небылиц в трактирах ради дармовой выпивки. Улицы Белена кишмя кишели подобными персонажами. А вот сам он был посланием дона Маноло, которого защищал и поддерживал не кто иной, как могучий дон Фернан де Переш… Он улыбнулся, вспомнив оскорбления, брошенные ему в лицо на лугу за церковью, в городе на другом краю света. Потом вспомнил, что и высадка в Сан-Томе тоже может считаться «пребыванием на берегу». Там они могли оказаться на равных. Он — это только помеха, сказал себе Тейшейра. Не забывай о своей цели.
А целью был зверь: развлечение, подкинутое Музаффаром, лохань, в которой мог бы вдоволь порезвиться и потешиться кит португальского любопытства. Но впоследствии зверь стал помехой для герцога, который с запозданием догадался упомянуть о нем в одной из своих депеш, Маноло либо Переш ухватились за нее, и вот зверь сделался крупнотоннажным грузом здесь, на борту корабля, и предметом фантастических слухов и домыслов на медленно идущих переговорах в Айямонте… В таком состоянии он и пребывал сейчас, продвигаясь к тому, чем станет потом. Переш разглагольствовал о единорогах, но этот зверь был груб, а маленькие его глазки глубоко сидели в мягком цилиндре головы, словно какое-то нежное существо было заключено в скорлупу из серого гипса и теперь ярилось там, доведенное до безумия неволей. Чиновники в Айямонте, напуская на себя важный вид, будут говорить о нем как о «другом факторе в наших расчетах» или о «предмете нашей частной сделки», потому что он принизит их, будучи смехотворным. А его святейшество захлопает в ладоши в сумасбродном восторге: они предвкушали, что так он и сделает, а затем скрепит печатью вожделенную буллу, предвкушали, что понтифик и зверь понравятся друг другу. Думал Тейшейра и о том моряке, которого вынесли на палубу с продавленной грудью. Зверь убил человека, причем «с преизрядным тщанием». Этот Ганда был его оправданием, когда он пристрелил коня дона Франсишку.
Теперь они избегали и взглядов, и общества друг друга, что в тесном пространстве «Ажуды» было практически невозможно. Встречались они только за едой. Эштеван затевал бессвязную беседу, обсуждая курс корабля с Гонсалу, который, казалось, менее всех остальных склонен был к разговорам. Когда к дону Франсишку обращались напрямую, тот отвечал с грубоватой прямотой, критикуя собственные таланты мореплавателя. Его предложения по установке парусов, прежде чем быть переданными команде, процеживались лоцманом, который слегка подправлял их или откладывал до перемены ветра, устраняя самые опасные нелепости, так что поток советов со стороны фидалгу оскудевал и наконец иссяк вовсе. Однако за столом и Гонсалу, и боцман относились к дону Франсишку снисходительно — они глубокомысленно кивали в ответ на его слова, зная, что лишь словами они и останутся. Подлинным хозяином «Ажуды» был Гонсалу, а Эштеван выступал в качестве его верного помощника. Они же с доном Франсишку были посторонними, простыми пассажирами, хотя и наделенными необычайными привилегиями. Эта ненормальная ситуация, связывавшая их, лишь еще сильнее высвечивала вражду, заставлявшую их избегать друг друга. Тейшейра был слишком умен, чтобы пытаться взять верх над свиноголовым фидалгу. Искать его расположения значило найти только презрение. Поэтому каждый день был отмечен трапезами, полными долгих неловких пауз, и оба подвергались неприятным испытаниям в виде сомнительных перемирий: Тейшейра терпел их через силу, не отрывая взгляда от тарелки, а дон Франсишку чавкал, отрыгивал и выплевывал объедки обратно себе в тарелку.
Они изменили курс, направившись на юг вдоль побережья, и ровное продвижение судна стало нарушаться зигзагообразными отклонениями. Течение было слабым, но им приходилось плыть против него, меж тем как ветер, дувший с северо-востока, стал теперь более устойчивым. Мыс Гвардафуй им так и не встретился, но время от времени в поле зрения оказывался континент — что-то смутно видневшееся вдалеке по правому борту, обычно почти неотличимое от дымки и знойного мерцания, поднимавшегося над водой. Вид мысов Сан-Лоренцо вызвал радость у команды, а от Гонсалу потребовалось еще больше усердия, поскольку вокруг огромного острова тянулись опасные мели, длинные хребты и бары, невидимые под блеском воды.
— В ширину пролив тянется на много лиг, — сказал за обедом лоцман, — и, как только мы в него попадем, течения направят нас в глубокие воды.
Он снова умолк. Дон Франсишку что-то проворчал. Тейшейра ощутил, что за этим непрошеным заверением кроется беспокойство. Они продолжили есть.
При приближении к проливу Гонсалу призвал лотовых, и голоса их снова стали звенеть в размеренном ритме: «Слева свободно!» и «Справа свободно!» — словно фон и атифон на мессе. Считается, что молитвы святому Николаю предохраняют от кораблекрушений, вспомнил Тейшейра. А поднятие гостии успокаивает бури, если на корабле есть священник. Они встали на якорь в нескольких лигах от мыса Дельгадо, потому что наступили сумерки, а лоцман хотел войти в пролив при дневном свете. На следующее утро мыс сделался отчетливее. Тейшейре воображалась узкая, с бушующими волнами, щель, хотя когда они наконец оставили выступ острова Сан-Лоренцо полевому борту, а Мозамбик — по правому, то находились, возможно, в нескольких лигах от того и другого. В итоге, учитывая направление ветров, Гонсалу выбрал самый западный курс, проходя менее чем в лиге от города Мозамбик. Застигнутая врасплох из-за раннего для навигации времени, небольшая флотилия самбук с опозданием протиснулась из гавани и роем пустилась за ними в погоню, причем торговцы не переставали кричать и размахивать фруктами, напоминавшими огромные бананы. Когда они втридорога купили несколько мешков риса, Эштеван заметил, что рис, вероятно, был доставлен сюда из того самого порта, который они покинули немногим больше месяца назад. Вскоре торговцы отстали, переставляя свои треугольные паруса к ветру для медленного лавирования обратно в порт. Их же судно шло на юг, и побережье континента стало отдаляться, поблекло и наконец исчезло совершенно. «Ажуда» снова осталась в одиночестве.
Северо-восточный ветер дул теперь устойчиво. Гонсалу каждую ночь ориентировался по Южному Кресту, а на следующий день менял курс еще на несколько градусов к западу от направления ветра. При каждой такой подвижке палуба «Ажуды» слегка наклонялась и сделалась наконец горизонтальной, когда ветер стал дуть точно сзади, потом снова начала крениться, но так осторожно, что левый борт едва-едва приподнимался, пока судно выписывало огромную пологую дугу на поверхности спокойного моря, как это представлялось Тейшейре. Они продвигались к мысу Игольному, самой нижней точке континента, и Тейшейра праздно проводил свои дни на полуюте, глядя, как матросы изыскивают способы чем-то себя занять, и слушая болтовню рулевых. Иногда замолкали даже и те, по молчаливому согласию Эштевана набрасывая на румпель веревку и дремля. Тогда Тейшейра глядел или за борт, на море, которое казалось жидким зеркалом, разбивавшимся вдребезги и восстанавливавшимся по десять миллионов раз в секунду, или же вверх, на паруса, надутые и дрожащие, на их огромный белый размах — слишком, казалось, большой для такого корабля. Гонсалу, восседавший со скрещенными ногами под навесом на полубаке, представлялся королем в изгнании или же туземным идолом. Когда наступало время еды, Тейшейра вынужден был стряхивать с себя сонливость и пробираться среди грузов на палубе, щурясь от солнца и испытывая головокружение. Иногда его тошнило при подъеме по короткому трапу. Он понимал, что уже готов поговорить хоть с кем-нибудь, кто не против поддержать беседу. Возможно, с Осемом, но тот редко появлялся на палубе. Эти дни, складывавшиеся в недели, были перерывами или промежутками между периодами глубокого сна. Они могли в любую секунду закончиться. Тейшейра резко пробудится, и все начнется снова: свиноголовый дон Франсишку, или приказы, ожидающие его на Сан-Томе, или зверь, за которым так усердно ухаживал в недрах корабля Осем. Он готов был к внезапному окончанию праздности. Вместо этого, сперва совсем незаметно, потом ощутимее, но все равно крайне постепенно, стало холодать.
Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 208
