Владимир Соловьев - Эстетика. О поэтах. Стихи и проза

О Грот сверхвременный, пещера созерцаний!
Увы! не упразднил ты времени полет[32]
Как встарь, оно – предмет скорбей и ожидании,
Без устати бежит и нас с собой влечет.

Нескладных виршей полк за полком
Нам шлет Владимир Соловьев,
И зашибает тихомолком
Он гонорар набором слов.

Вотще! Не проживешь стихами,
Хоть как свинья будь плодовит!
Торгуй, несчастный, сапогами
И не мечтай, что ты пиит.

Нам всё равно – зима иль лето,—
Но ты стыдись седых волос,
Не жди от старости расцвета
И петь не смей, коль безголос!

Горизонты вертикальные
В шоколадных небесах,
Как мечты полузеркальные
В лавровишневых лесах.

Призрак льдины огнедышащей
В ярком сумраке погас,
И стоит меня не слышащий
Гиацинтовый пегас.

Мандрагоры имманентные
Зашуршали в камышах,
А шершаво-декадентные
Вирши в вянущих ушах.

Над зеленым холмом,
Над холмом зеленым,
Нам влюбленным вдвоем,
Нам вдвоем влюбленным
Светит в полдень звезда,
Она в полдень светит,
Хоть никто никогда
Той звезды не заметит.
Но волнистый туман,
Но туман волнистый,
Из лучистых он стран,
Из страны лучистой,
Он скользит между туч,
Над сухой волною,
Неподвижно летуч
И с двойной луною.

На небесах горят паникадила,
А снизу – тьма.
Ходила ты к нему иль не ходила?
Скажи сама!

Но не дразни гиену подозренья,
Мышей тоски!
Не то смотри, как леопарды мщенья
Острят клыки!

И не зови сову благоразумья
Ты в эту ночь!
Ослы терпенья и слоны раздумья
Бежали прочь.

Своей судьбы родила крокодила
Ты здесь сама.
Пусть в небесах горят паникадила,—
В могиле – тьма.

С жизнью алмазная свадьба поэта!
Боги – хранители прочных союзов!
Дайте увидеть ему вслед за этой
Свадьбу алмазную с верною музой.

Вы – стадо баранов! Печально...
Но вот что гораздо больней:
На стадо баранов – нахально
Набросилось стадо свиней!

Михал Матвеич, дорогой!
Пишу Вам из казерны,
Согбен от недуга дугой
И полон всякой скверны.
Забыты сладкие труды
И Вакха,и Киприды;
Давно уж мне твердят зады
Одни геморроиды.
Брега пустынные Невы
Коснеют в скуке дикой,
Виновен в том не я, не вы,
А разве Петр Великий.
В столице ни души живой,
Как бы в степи безводной.
Исчез Делянов молодой
И Ратьков благородный.
В печати трепет и застой
И новостями бедно,
Брошюру издал Лев Толстой
О том, что пьянство вредно.
Гуревич Люба гонорар
У Зиночки стянула,
Волынского задел комар,
И он упал со стула.

Недаром в Хонех натворил
Чудес Ваш омоним небесный:
Хоть не архангел Михаил —
Вы также Михаил чудесный.
.........................
Низвергнул он уже давно
Дракона гордого и злого,—
И Вам, я верю, суждено
Низвергнуть Ратькова-Рожнова.
...............................
A suivre[33]

Неврон финляндский, страждущий невритом,
Привет свой шлет московскому неврону!
Всё бытие земное – что ни ври там —
Всё в реку брошено (в реку времен) – не в Рону!
....................................
И, с каждым годом подбавляя ходу,
Река времен несется всё быстрей,
И, чуя издали и море, и свободу,
Я говорю спокойно, панта рэй!
Но мне грозит Левон неустрашимый —
Субстанций динамических мешок
Свезти к реке и массою незримой
Вдруг запрудить весь Гераклитов ток.
Левон, Левон! Оставь свою затею
И не шути с водою и огнем...
Субстанций нет! Прогнал их Гегель в шею;
Но и без них мы славно заживем!

Эти финские малютки
Бесконечно белокуры!
Хоть попробовать для шутки
Им всерьез устроить куры?
От меня седых бы зайцев
Родили они, наверно.
Мяса я не ем, и был бы
Им папаша я примерный.
Пустяки! На белом свете
Проживу без белых финок,
А кому угодно зайцев —
Их зимою полон рынок.

Ты взвел немало небылицы
На друга старого, но ax! —
Такие ветхие мы лица
И близок так могилы прах,
Что вновь воинственное пламя
Души моей уж не зажжет,
И полемическое знамя,
Увы! висит и не встает.
Я слишком стар для игр Арея,
Как и для Вакха я ослаб,—
Заснуть бы мне теперь скорее...
Ах! мне заснуть теперь пора б.
«Феноменизма» я не знаю,
Но если он поможет спать,
Его с восторгом призываю:
Грядем, возлюбленный, в кровать!

Явился я на свет под знаком Водолея.
Читатель, не страшись и смело воду пей:
Она – не из меня, ее нашел в скале я,
Из камня истины выходит сей ручей.

Уносит всё река времян,
Исчезнут все вельможи;
Победоносцев Дон-Жуан,
Аскет Филиппов – тоже...

И моногамный Муравьев,
И молчаливый Витте,
И сообщительный Хилков,—
Кого ни назовите.

Один несокрушим вовек
Ни смертью, ни фортуной,
Один великий человек:
Делянов – вечно юный.

Левон! ты феномен! Российскому акцизу
Феноменальный ты даешь доход.
Взгляну ли на тебя я сверху или снизу —
Ты феномен... Но феномен и Грот!
Мы все феномены, всем тварям по закону
Субстанциями быть запрещено,—
Куда б ни метил ты: в корову иль в ворону,—
Субстанцию минуешь всё равно.
Итак, Левон, будь тверд, и царскому акцизу
Потщись доход являемый платить
Не прыгай слишком вверх и не спускайся книзу:
Феномену субстанцией не быть!

Придет к нам, верно, из Лесбоса
Решенье женского вопроса.

Дал вечность Лесбии своей
Катулл, хоть к ней отнесся строго...
Катуллов нет у нас, ей-ей,
Но Лесбий, батюшки, как много!

Некогда некто изрек «Сапоги суть выше Шекспира».
Дабы по слову сему превзойти британца, сапожным
Лев Толстой мастерством занялся, и славы достигнул.
Льзя ли дальше идти, россияне, в искании славы?
Вящую Репин стяжал, когда: «Сапоги, как такие,
Выше Шекспира,– он рек,– сапоги, уснащенные ваксой,
Выше Толстого». И вот, сосуд с блестящим составом
Взявши, Толстого сапог он начал чистить усердно.