Убедившись, что все кошки накормлены, Юмэ снова расставила стулья у окна. Внизу простирался Млечный Путь, подсвеченный огнями Золотой улицы, и ночной пейзаж Синдзюку снова поражал своей красотой.
— Извините, что побеспокоила вас…
— Что ты, я ведь сам хотел прийти. Рад, что ты позвала меня.
— Правда? — Юмэ слегка улыбнулась. — Тогда я тоже рада.
И хотя она сказала это, сегодня на ее лице не было той светлой улыбки, которую я запомнил в турецком ресторане. Дело было не в полумраке, а в том, что тень, прежде окружавшая ее, теперь словно сгустилась.
— Так о… о чем ты хотела поговорить?
— Я хотела… кхм… об этом месте.
Тото и Коко, наевшись, подошли поближе и потерлись о наши ноги. Мы протянули руки, и они, мурлыча, прижались к нам.
— Говорят, — продолжила она, — что скоро начнется снос этого отеля.
— Что? Ты хотела поговорить со мной именно об этом?
Видимо, для Юмэ эта новость была очень серьезной, поэтому я, поддерживая ее, тяжело вздохнул. Она пристально посмотрела на меня левым глазом.
— Что же делать?..
— Да, я понимаю, что это печальная новость, но… — После паузы я сказал прямо: — Ничего не поделаешь ведь, правда?
— Верно. Ничего не поделаешь.
— Строительные работы не остановить.
— Но если этого места не станет, кто-то просто не выживет… — в голосе Юмэ слышалась паника.
— Например?
— Дети Муку. Те, что скоро родятся.
— Хм… — Я окинул кошку задумчивым взглядом.
— И еще Бати. Она уже довольна старая…
Подперев щеку рукой, Юмэ продолжила:
— Как же быть?
Я скрестил руки и задал мучивший меня вопрос:
— Но… Юмэ-тян, кто рассказал тебе о сносе? Те трое в костюмах, что приходили раньше?
— Нет…
Кошки хором потребовали добавки. Юмэ, не ответив, поднялась и пошла за кормом.
Она ведь так и не дала мне свой номер… Эта мысль снова больно кольнула сердце. Я молча помог ей раздать корм, обдумывая, что сказать дальше. Вернувшись к окну, я какое-то время смотрел на городские огни, а потом произнес:
— Есть вещи, которые мы не можем изменить, Юмэ-тян.
— Да, я понимаю, — коротко выдохнула она.
— Мои глаза видят иначе. Из-за этого общество закрыло передо мной большинство дверей. Это тоже было чем-то, что я не мог изменить.
— Верно. Как и то, что меня бросили родители.
Мне показалось, что черный дым поднялся вдоль ее позвоночника. В опыте Юмэ было слишком многое, что отделяло нас друг от друга. Я тут же пожалел о сказанном, но, словно пытаясь утешить меня, Юмэ бодро заговорила:
— Наверное, поэтому я и начала писать стихи.
Я не сразу смог ответить, но кивнул:
— Да. Наверняка, это так.
И вспомнив, тут же добавил:
— Знаешь, когда ты читаешь свои стихи, мне снятся сны.
— Что? Вы не шутите?
— Недавно ты читала мне о Коко. В ту ночь мне приснилось, что я им стал. Его глазами видел одуванчик, бабочку, падающую звезду.
— Правда? — тут же загорелись ее глаза. Юмэ выпрямилась, сложила ладони перед собой.
— Правда, — кивнул я уверенно. — Вот поэтому, наверное, ты и Юмэ-тян[71].
— Я так рада! — заулыбалась она еще ярче.
Повторяя имя Коко, я, должно быть, заставил кота подумать, что зову его. Он подошел, потерся о Юмэ и сел рядом, глядя на меня глазами, полными ночного света.
— Коко, однажды мне приснилось, что я стал тобой, — сообщил я коту.
Я погладил его, и в ответ раздалось тихое «мяу».
— Можно я сегодня тоже почитаю? — спросила Юмэ тихо.
— Конечно. Я очень ждал этого, но…
— Но?
— Я тоже кое-что написал. Сам. Той ручкой, что ты мне подарила. Может, будем читать по очереди?
— Ох… — Юмэ на миг даже перестала дышать от волнения. — Вы написали ею стихи?
— Да. И пишет она просто превосходно.
Юмэ сложила ладони и приложила их ко лбу. На ее лицо вернулась мягкость. Мы достали блокноты. Кошки, решив, что сейчас будет новая порция еды, снова запели хором, но Юмэ с блокнотом в руках встала у окна.
— Будешь читать стоя?
— Раз уж мы будем читать по очереди, то давайте так.
— Хорошо, — согласился я. — Но это требует определенной смелости.
Юмэ в свете ночного Синдзюку казалась совсем другой, чем тогда, у гриля в баре. Этот новый образ невольно заставил меня вспомнить Жанну д’Арк, которую я никогда не видел. Пусть их имена не сохранились в летописях, в каждой стране были женщины, поднявшиеся во время смут и революций. И хотя это лишь мои фантазии, в облике Юмэ с блокнотом ощущалось то благородство, которое непременно должно было окружать их тоже.
Стоящая на фоне ночного Синдзюку Юмэ, вокруг ног которой вьются кошки. Юмэ, сменившая выражение лица на «я начну». Она еще не произнесла ни слова, а я уже пьянел — не от вина, а от чего-то иного.
— Первое стихотворение сегодня будет о Ёсиро.
— Ёсиро, — позвал я кота. — Это стихотворение о тебе. Слушай внимательно.
Ёсиро, умывавшийся поодаль, тихо мяукнул и поднял глаза.
Ёсиро Ёсиро ведь не знает, каким было небо над Синдзюку В день его рождения. Гул Кабуки-тё — за-за-за… Зачем он появился? Зачем его мяуканье? Ёсиро ведь не знает, как гибко изгибается его стан, когда он ловко карабкается на забор. Как стремительно мчится он меж ног выпивших — уря-уря-уря! Гениальный расчет мышц. Ёсиро ведь не знает, что он искусный попрошайка и что в ту же секунду — чи-чи-чи! — способен вспыхнуть гневом. Какую боль приносит его кошачья оплеуха! Но Ёсиро знает, что мамаша из «Узу» на Золотой улице угостит его украдкой. Что мамаша из «Кики» будет гладить его целый час — ня-ня-ня, ня-ня-ня… И все же Ёсиро ведь не знает, что в его круглых-прекруглых глазах светится сапфир, невиданный ни тем, кто охотится за драгоценными камнями, ни даже музейным хранителем. И вот сегодня вечером, укладываясь в уютный клубок, Ёсиро поет — ня-ня-ня, ня-ня-ня, ня-ня-ня, ня-ня-ня. Закончив читать, Юмэ сложила ладони, словно извиняясь, и слабо улыбнулась — и в этой робкой улыбке было что-то неотразимое. Я поймал себя на том, что зааплодировал чуть запоздало.
— Не надо аплодисментов… — Юмэ смущенно замахала руками. — И давайте без критики, хорошо? Мне станет тяжело.
— А, я полностью согласен. В общем, обращайся со мной как с новичком, помягче.
— Тогда ваша очередь, Яма-тян.
С тихим стоном я поднялся и встал у окна.
— Итак, прочитаю стихотворение о другом рыжем коте — Мамэтаро.
— А, о Мамэ-тян! Это стихи о тебе, слушай внимательно, — попросила его шутливо Юмэ.
Она решительно притянула к себе сидевшего рядом Мамэтаро. Рыжий усатый философ устроился у нее на коленях, словно знал, что сейчас речь пойдет именно о нем. Привычное выражение его мордочки не менялось: из уголка рта торчал косо высунутый язык, словно он сам собирался высмеять каждое произнесенное мною слово.
Мамэтаро На крыше лавки с мандзю, под фонарем у якотори — я, Что же вижу я, как думаешь? То, что истекает, И то, что утекает. Каждый, кто мчится по Синдзюку, Со дня рождения истекает, Ко дню исчезновения утекает. Я слегка высовываю язык, Чувствуя направление потока. За отелем, где слышны стоны объятий, У обочины, где вороны роются в мусоре, Что же вижу я, как думаешь? Тебя, что не может остаться, И бесчисленные ритмы, что текут за тобой. Я могу пролезть куда угодно — Ведь я Мамэтаро. Не о чем волноваться. Если заблудился — вернись в поток, Туда, где началось течение. Я буду ждать тебя там. 
