Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 63
— А давай в Графенстейн сходим, на гильотину посмотрим? — предложил Костя, когда они оказались в непосредственной близости от этого монументального памятника древнего зодчества и культуры.
Сходили в Графенстейн, замок графов Фландрских, построенный в девятом веке, посмотрели экспозицию средневековой утвари.
Служителям музея пришлось долго уговаривать Кирилла не ложиться на столик гильотины и не просовывать голову в отверстие под ножом, потому как он настойчиво требовал соблюдения «обыкновенных человеческих прав», в том числе и «права на имитацию казни», которое он, по его мнению, приобрёл вместе с входным билетом.
— Ну, чего тут криминального?! — обиженно спорил он с бельгийцами. — Я хочу просто понять, — ясно вам это или нет: «понять!» — какие именно ощущения могли быть у человека в тот момент, когда его башка вот так вот торчала из дырки, — Кирилл жестами показал, как именно торчала башка, — когда вверху был нож, а внизу мешок с уже отрубленными головами. И всё! Это же так просто!..
По дороге на Хрунтенмаркт, само собой, заглянули в Ватерхаус, хлопнули по стаканчику Westmalle, наложили на него Chimay. И уже допивая остатки пива, Кирилл сообщил:
— Я нажрался, как самый последний васюкинский шахматист… Ты не обижайся, Костян, но мне теперь одна дорога: домой и в люлю.
— Что, спать?! А как же футбол?
— Да какой мне теперь футбол!.. Если к Аргентине проснусь, то ещё, может, гляну, чего у них там выйдет. Ты мне звякни, кстати — для контроля.
На том и разошлись. Дома Костя принял тёплую ванну, доел оставшуюся картошку, сделал себе пару бутербродов, налил крепкого кофе и расположился за кухонным столом, намереваясь взглянуть перед матчем на рукопись, переданную Кириллом.
Когда он дочитал текст до конца, почти весь хмель странным образом выветрился у него из его головы. Костя задумчиво вернулся на кухню и налил себе ещё одну чашку кофе. Второй раз он читал рукопись гораздо медленнее, периодически останавливаясь, зачем-то поднимаясь с места и блуждая по квартире.
Увидев на подоконнике чёрный маркер, Костя взял его в руки и старательно вывел на обложке тетради английское название: Mysterious Redemption. После чего снова открыл первую страницу и медленно побежал глазами по строчкам…
«…Раскрылось всё, конечно, самым заурядным образом. Вечерняя перекличка, и тут нет одного. Ну, само собой, переполох. По второму разу фамилии стали выкрикивать, бегать, по рожам зыркать. Даже фонариком светили, чтобы, значит, физиономию недостающую обнаружить. Зэки тоже как-то заёрзали, стали нервно перебрёхиваться, похихикивать. Три охранника с майором во главе побежали в камеру. Как эти остолопы могли не заметить, что никто оттуда не вышел?! Ведь двери открывали каждую по очереди. Пьяные что ли были все вдрыбаган? Вскрыли камеру, а там никого… Что тут началось! Сирены, мигалки, автоматчики по всему зданию носятся. Мат-перемат стоит. Майор глотку дерет, не умолкает. Кого-то из конвоиров вроде ударил даже. Еще бы: несколько лет уже ни о каких побегах слыхом никто не слыхивал. И тут нате! На улице тоже искать принялись. Да без толку всё. Где это видано, чтобы из такой крепости да в одиночку?!
Старожилы рассказывали, что до капремонта — это ж чёрте когда было! — так вот до капремонта был один случай. Дернули тогда шестеро. Четырех охранников положили, автоматы у них похватали и во двор. Там еще несколько человек прямо на месте ухайдокали. Прыгнули в тюремный Уазик — повезло ведь дуракам! — тут же в двух шагах стоял, ну, и дёру. Забор тогда, говорят, плохонький был, а Уазик-то бронированный. Одним словом, так без потерь за воротами и оказались, еще и постового на вышке достали — кто-то у них там стрелял уж больно хорошо. Их потом целый месяц искали, все окрестные леса перевернули. Чем дело кончилось, так никто и не узнал. Ходили слухи, что повязали двоих где-то в городе. Они к тому моменту пару касс грохнули, ну, и пырнули кого-то, что ли, да, кажись, даже не одного. В общем, вроде как, вышак им светил. Только ведь кто его знает? Может, брехня это всё. Здесь же у нас какая информация!
А этот случай покруче вышел. Парня-то, как выяснилось, никто не видел. Ну, не выходил он из камеры, и все тут! В тот вечер оперов понаехало. Майора нашего, похоже, сильно трясли. Только что он им мог сказать? — Сам ведь, как водится, в такую лажу ни черта не врубался. Потом эти ищейки еще несколько дней по всему зданию ползали, рулетками что-то мерили, линии всякие чертили. Нас допрашивать стали, каждого по очереди. Меня, помню, вызвали, долго куда-то по коридору вели. Я в той части тюрьмы до этого никогда не был. В кабинет какой-то пришли, меня посадили в центре, как у них заведено. Допрашивал лысый мужичонка, вот только почему-то в штатском. Начал как обычно: кто такой, за что сидишь? Про родственников даже поинтересовался. Потом, видимо, ему самому надоело, и он мне прямо в лоб:
— Отвечай, — говорит, — был лично знаком со Станиславом Лопатниковым?
Ну, что я ему мог тогда сказать? Объяснил, что так, мол, и так: знаком был, настолько насколько это в наших здешних условиях вообще возможно. Он заинтересовался, хоть виду старался не подавать. Как, при каких обстоятельствах познакомились, на какие темы общались? Хотел я ему объяснить, на какие темы здесь у нас обычно принято общаться, да сдержался. Стас ведь фигурой был, действительно, в местную обстановку немного не вписывающейся. Я и сам тогда не сразу поверил, что у него получилось…
Все его разговоры я ведь поначалу как воспринимал? Ну, скучно парню, вот и мучается дребеденью всякой. В одиночке-то и не такое с людьми бывает. До сих пор не знаю, кстати, почему он ко мне расположение почувствовал. Он ведь здесь практически ни с кем не общался. Выведут, бывало, нас на улицу. Зэки сядут кучками, кто покурить, если есть что, кто так, послушать. А он все время особняком сидел, только со мной, когда я рядом оказывался, парой слов иногда перебросится, и всё.
Один раз — года четыре назад это было — вышел он во двор какой-то непривычно весёлый. Полчаса мы с ним трепались, я, хотя, всё больше слушал. Про себя думаю: эка брат, тебя двинуло. Такой ахинеи мне здесь — да и не только здесь! — слышать ещё не приходилось. А он, знай, свое мне талдычит. Востоком интересовался. Была у него какая-то книжка. Он ее, наверное, раз сто прочитал — времени-то ведь навалом.
Что он мне тогда плёл? Теперь уже всего не упомнишь. Что-то про возможности человека, которые, якобы, в каждом из нас есть, дремлют только; про тайные школы какие-то, где люди, якобы, эти возможности в себе развивают и передают из поколения в поколение на протяжении уже многих веков.
Настроение у него в тот день было хорошее. Пооткровенничать хотелось. И он меня, играючи так спрашивает:
— Загадай, — говорит, — трехзначное число. Ну, какое хочешь, от ста до девятьсот девяноста девяти.
Ну, я, хлоп, ему первое, что в голову пришло — типа, шестьсот восемьдесят четыре, или что-то в этом духе. Он смеется, говорит:
— Да ты вслух-то не произноси, просто загадай и держи в уме.
Ну, я подвоха, естественно, не почувствовал, еще одно число мысленно проговорил. И тут он вдруг без всяких предисловий:
— Двести семьдесят пять, — а сам на меня смотрит и улыбается, загадочно так. Меня тогда, помню, как в прорубь окунули. Глаза вылупил, гляжу на него, рта раскрыть не могу. А он мне:
— Да, ладно, не бери в голову.
Я потом паре человек эту историю пытался пересказать. Они, понятное дело, захотели удостовериться. Подкатывают к Стасу, а тот им:
— Да вы чё, мужики, на солнышке, что ли, перегрелись?
И ржёт. Меня тут такое зло взяло. Ну, думаю: хиромант хренов! Недели две потом на него обижался. И что меня больше всего, помню, злило — так это его дурацкая улыбочка. Сам он ко мне не подходил, нет. Извиняться даже и не пытался. Я тогда ещё думал про себя: «У, сволочь гордая!» Издалека только на меня взгляд бросит и ухмыляется. Но вот ведь какая штука: не было в этой его ухмылке ни издевки, ни намека — дескать: «как я тебя одурачил!». Он просто ждал. Знал ведь паршивец, что не смогу я своё любопытство побороть, что пересилит оно и злость и обиду…
Короче, подвалил я к нему однажды. Начать решил издалека. Спрашиваю:
— А кого ты грохнул-то на воле, что аж на целый пятнарик?
Он ни капли не удивился. У него уже тогда это его «тихое спокойствие» во всем начало проявляться. Казалось, бомба сейчас посреди двора разорвется, он и с места не сдвинется.
— Да так, — говорит, — родственников несколько.
— Как же это с твоими «высокими» теориями-то вяжется?
И тут он такое залепил, что мне немного не по себе стало:
— Во-первых, — говорит, — это прокурор так считает, что я их убил. А, во-вторых, всё, что с нами в жизни происходит, всё без исключения необходимо нам для того, чтобы двигаться вперед. Если человек понимает это, то любой ситуацией он может воспользоваться для своего же блага.
Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 63
