То была целая эпоха. В той эпохе не было газет, злобных и продажных, не было телевизора, лживого и циничного, не было политики и прочей сиюминутности — были книги, были мечты, был размеренный здоровый быт, простая крестьянская пища, кружка жирного молока утром, кусок жаренной с чесноком баранины вечером, да пригоршня каленых семечек к чтению. Это ли не счастье?
— Ой, как здорово! Неужели правда? Как романтично…
Глаза Ваши блестят восторженно, и я вижу, как в них расцветает что-то для меня неведомое. И Вы уже говорите, захлебываясь, — о путешествиях на Кавказ рассказываете, о турпоходах, о ночевках в палатках, о кострах, о чем-то еще… Говорите, что это ощущение романтизма и какой-то античной первозданности хорошо передавали Пастернак, а теперь — Окуджава. Это одни из самых любимых Вами поэтов. Самый-самый любимый, конечно же — нью-йорский изгнанник, живущий в гордом одиночестве. Он Вам так нравится, закатываете глаза, — ах, обалденный! Такой клевый поэт — просто отлет. Особенно последние его стихи об Афганистане — атас! И Вы читаете эти стихи, заламывая руки, про русских солдат-убийц читаете с надрывом, про солдат-изуверов читаете с гневом, про ублюдков в форме читаете, покрывших себя позором, и когда доходите до слов:
Слава тем, кто, не поднимая взгляда,
Шли в абортарий в шестидесятых,
Спасая отечество от позора! — я не выдерживаю. Я просто взрываюсь. Я кричу, что стихи эти о моем поколении и обо мне, если хотите, тоже! О восемнадцати тысячах, полегших в афганских песках. О троюродном брате Николае, оставшемся без ноги. О школьном друге Викторе, принесшем пулю в легком. О племяннике Игорьке, чье лицо объели собаки в Грозном. И это смеет писать человек, ни одного дня не работавший и ни одного дня не служивший в армии?!
Послушайте, неужто Вам в самом деле нравится этот тунеядец, называющий себя гуманистом? Этот дряблый рыжий сатир, с гнусавым голосом вырожденца, сочиняющий убогие стишки с «хромыми» рифмами, проживший жизнь пустоплясом, — что после него останется, кроме кучи замызганной бумажной рухляди? Или он, живущий взаймы, со свиным клапаном в сердце, возомнил себя равным Господу Богу, призванным вершить человеческие судьбы? Этот сгусток вселенской злобы, исторгнутый вон из себя нашим отечеством. Если не встречу его в жизни, то я обязательно приду плюнуть на его могилу. Или это сделают мои потомки, — своих же он, пустоцвет, спустил в канализацию.
Я взорвался. Да, я потерял контроль. Каюсь, сошел с тормозов. Но извиняться поздно. Да и нет смысла. Глаза Ваши — как черные льдинки.
Нет, пожалуй, целый айсберг проплыл между нами. Вы поджимаете губы и отворачиваетесь. Все! Финита ля комедия.
Я стелю Вам в маленькой комнате; Вы проходите туда, даже не ответив на мое пожелание спокойной ночи.
Наутро я провожаю Вас до остановки. Дальше Вы просите не провожать. Что ж, не надо — значит, не надо.
А глаза-то у Вас вовсе и не черные оказались при дневном свете. Они оказались какого-то неопределенного, болотного цвета. А волосы и вовсе — крашеные.
Ну зачем, зачем я так откровенничал вчера? Да, пора тебе, братец, заводить собаку…
КУРТИЗАНКА
Десять лет мы с тобой встречались, моя кошечка, я был самым верным и самым «древним» твоим любовником, на моих глазах из киски ты стала муркой, а потом солидной черной кошкой, «ша нуар», как говорят французы; я пережил нескольких твоих мужей, множество увлечений, — и вот все кончилось. Обрубило! И я на крыше, и пою…
Обрубило потому, что я был в кабинете у того рыжего легавого пойнтера, которому ты как раз позвонила. И я случайно подслушал кусочек вашего разговора — и у меня все оборвалось. Это была не просто измена, это было нечто, чему нет пока названия ни в кошачьем, ни в собачьем языках. Передо мной разверзлась — бездна…
Я смотрел сквозь пальцы на твои перманентные шашни, а ты их и не скрывала. Однажды даже звонила мне из Норвегии, от своего горячего норвежского скогкэта — быстро же ты охладела к нему, хоть он и с двухслойной водонепроницаемой шубой… Я тоже не скрывал свои параллельные романы. Между прочим, это-то как раз в наших отношениях и устраивало обоих — мы не лезли в личную жизнь друг друга.
Мы были старыми любовниками, мне казалось, что и старыми друзьями. Я говорил с тобой обо всем, говорил откровенно, как с женой. А этого тебе и нужно было…
Я звонил тебе, когда хотел видеть, — а видеть хотел каждый день! — но ты приходила сперва два раза в неделю, потом реже и реже. Но все-таки приходила все десять лет, и мы быстро — скорей! скорей! — «общались». У тебя вечно не хватало времени. Постоянно! Ты всегда куда-то спешила. Мы провели с тобой всего только две ночи — я их помню до сих пор, это были незабываемые ночи, — ты же потом жаловалась на усталость и головные боли…
Мы «общались» то у меня в кабинете, то по каким-то закуткам и комнатушкам, то, когда кабинета не стало, у меня дома. Но дома почему-то тебе не нравилось. Ты была «кабинетная» — есть такая разновидность.
Я не понимал, чем же таким тебя привлекаю? Ни мышей, ни денег, даже пакета «вискаса» тебе не перепадало. Ну, цветочки иногда какие-нибудь… Роман, который помогал тебе переводить с незапамятных времен, так и остался незаконченным, а потому и ненапечатанным, — за это время можно было бы два десятка книг перевести и напечатать. Не оставляло ощущение, что перевод романа для тебя всего лишь блажь. Хобби. А теперь-то понимаю, что, похоже, то была ширма, точнее, «легенда» — это ведь так называется?..
Да, одно время даже начинало казаться, что ты «общалась» со мной из чистой любви к искусству. Искусству секса. Не раз говорила, что я в этом — супер… Что, конечно же, мне льстило, и я даже уверовал в это. А на самом деле грубо водила меня за нос.
Мне стало ясно это после визита в тот серый дом… Стало понятно, почему в последнее время ты зачастила по заграницам, стали понятны твои бесконечные переходы из одной турфирмы в другую — и это при нынешней безработице! — понятны бесчисленные браки с иностранцами, вояжи по всему свету. И как это меня обнесло какой-нибудь экзотической вен-дрянью?..
Когда я вижу твоего нынешнего мужа, очередную и непоследнюю твою жертву, самодовольного, толстоватого кота без особых отличительных признаков, которому ты тоже, похоже, поешь, что он супер-супер, хоть и беспородный, мне всякий раз вспоминается давнишнее высказывание одного приятеля, что старые драные кошки со временем не вымирают, не исчезают — они, как правило, удачно выходят замуж. Ты тому — яркий пример. Твой простоватый муженек такой довольный, будто заимел в жены девственную царицу Савскую уникальной масти — «чоколат-пойнт», такой респектабельный, словно женился не на голозадой бесприданнице, а взял кошку из дома Форда или Рокфеллера, — несчастный рогоносец, он ходит, напыщенный, надутый необъяснимой значимостью, раскорячив ноги, изображая из себя то ли крутого курцхара-крысолова, то ли камышового бандюка, то ли просто индюка, а я между тем регулярно пользовался «услугами» его женушки последние десять лет, когда его и в заводе еще не было. И не только я…
Я помню, как ты закадрила его на Кипре, куда должен был лететь я, но меня «пробросило» твое неблагодарное и недальновидное начальство, которое совсем мышей не ловит, и потому на остров Афродиты полетел он, со своей кинокамерой, чтобы снять рекламный ролик о ваших кипрских компаньонах, кошках-рыболовах «ван», и там ты перед ним «не устояла», и опутала, и охмурила, затащила в «Ванну Афродиты», где он и приударил за тобой; помню, делилась со мной планами, как сподручней окрутить, оженить его — зачем?! — как строила из себя нетронутую, недотрогу, бегая, между свиданиями, ко мне на «перепихон». Однажды лежим, усталые, нежимся, потягиваемся, и ты смотришь на часы: все, пора бежать, через час в ЗАГСе заявление подаете…
Или помнишь, как я «общался» с тобой за день до свадьбы, на которой ты опять (сколько ж можно!) была в белоснежной фате и тебя в очередной раз переносили через Каменный мост, что у меня под окнами. А потом вы громко сигналили и свинячили — били об мост пустые бутылки и орали «горько!», — как делают это каждый день, кроме понедельников, такие же камышовые и сибирские, беспородно-жлобоватые, горланя и сигналя, будто это невесть какое событие — выдача очередной шлюхи замуж. О, как надоели мне и окружающим жителям эти ваши жлобовские собачьи свадьбы! И чему радоваться-ликовать, если девяносто процентов разводов?..
