Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 105
– Была, – сердито отвечает сонная Иванна. – Очень любимая бабушка. Она меня растила и воспитывала.
– А потом вдруг взяла и отвезла черт знает куда.
– В очень хорошее место отвезла. Возможно, в лучшее место в мире.
Теперь сержусь я. Я понимаю, что Иванна за это готова поставить своей бабушке золотой памятник – в полный рост, в натуральную величину, на главной площади страны. Но я, тупой, не могу понять мотива бабушки. Как можно отпустить от себя маленькую девочку, внучку, к тому же сироту?
– О школе ей кто-то из знакомых рассказал, – хмуро произнесла Иванна. – Наверное. Я не знаю. – Ей явно не нравится разговор. – Ты меня запутал. – Иванна кутается в плед и смотрит в сторону окна. За окном медленно проявляется зимнее утро. – Может быть, конечно, если бы мне было плохо там, куда она меня отвезла, я бы задавала себе этот вопрос. Но мне было очень хорошо, и я такого вопроса не задавала себе никогда.
– Просто мне кажется это странным, – говорю я ей и целую ее плечо, с которого сполз плед. – Есть тут какая-то тайна.
– Ты романтик. – Иванна натягивает плед на плечо, пресекая мои дальнейшие поползновения. – Ты романтик, потому что писатель. К тому же ты пишешь детективы. Поэтому ищешь таинственное там, где его нет. А в это время какие-то дядьки делают какие-то изощренные и совершенно непредсказуемые вещи. Вот что и странно, и по-настоящему страшно.
– Мне кажется, это не бабушка тебя отвезла, – говорю я ей. – Мне кажется, что Эккерт тебя забрал. И нужна была ему именно ты. А может быть, он тебя от чего-то спасал… Но возможно и то и другое.
Иванна молчит, смотрит в сторону окна.
Я, наверное, засыпаю в конце концов, потому что вижу уже не комнату и не Иванну, а громадный, ровно освещенный лампами дневного света заводской цех, где бесшумно и бесконечно работают сложные и громоздкие станки – двигаются рычаги и маховики, серой матовой лентой течет конвейер, вращаются какие-то темные, смазанные маслом колеса. Стальной мир машин и механизмов не пугает меня, он мне даже нравится своим блеском и темпоритмом, и я начитаю как-то в нем обживаться. Но вдруг чувствую на своей щеке живую теплую человеческую руку – Иванна будит меня.
– Что? – Я одной ногой еще там, среди бесшумных станков.
– А если ты прав, предположим, то… то что это означает, Леша?
Я сразу понимаю, о чем она. Сна у нее – ни в одном глазу. И у меня уже тоже.
– Это означает, – говорю я, – что ты, возможно, не все о себе знаешь.
* * *
Владимир Тимофеевич собирался. Аля намеревалась участвовать, и ему, как всегда, было неловко просить ее не помогать – сборы, упаковка, комплектация и тому подобное никогда не были ее сильной стороной. Она способна была создать хаос в ридикюле. Объем чемодана позволял ей ни в чем себе не отказывать и размахнуться до масштабов энтропии Вселенной. И свою дорожную сумку он сейчас неуклюже оберегал, ходил вокруг нее боком, как пингвин, и пытался отвлечь жену разговорами. Аля, тем не менее, ухитрилась стремительно засунуть в недра сумки пачку бумажных салфеток и попасть как раз между двумя файлами с докладами для пленарного заседания и для круглого стола.
– Алька! – Владимир Тимофеевич развернул ее к себе и некоторое время подержал за плечи, чтобы она зафиксировалась и прекратила ускальзывать в сторону. – Алька, ты чего мельтешишь?
У нее задрожали губы.
– Ты чего, Алька?
Владимир Тимофеевич торопливо прижал ее к себе и стал гладить по спине.
– Вова, да я что-то… так не хочу, чтобы ты ехал, просто слов нет.
– Алька, но это же всего-навсего Чернигов! Практически сразу за чертой города! Я на прошлой неделе в Астану летал, так ты даже и не заметила.
– Не знаю, Вова, – вздохнула она.
– Можем вместе поехать, – предложил Владимир Тимофеевич, при этом он одной рукой продолжал обнимать жену, а другой пытался незаметно выудить из сумки шерстяные носки и шарф.
– А Сонечка? – Аля вывернулась из объятий и посмотрела строго.
– С Сонечкой.
– Так у нее же английская школа! И на электрофорез мы записаны на завтра. Да и маму на кого оставить? Ты, Вова, как будто не знаешь…
– Аля, тогда отойди от сумки примерно метра на два, – твердо сказал Владимир Тимофеевич.
После чего он решительно вынул из сумки все, с его точки зрения, лишнее. С изумлением обнаружил в боковом кармане пояс из собачьей шерсти и на его место пристроил коробочку с го. Наконец-то он сыграет с Анисимовым. Сто лет с ним не играл.
* * *
Нет, он никогда не появлялся неожиданно. Он всегда появлялся именно в тот момент, когда ожидание в наэлектризованном зале натягивалось как струна и могло лопнуть. Вот тогда выходил Давор, и зал отпускало. Зал выдыхал так, как будто бы до того не дышал минут десять. Санда по поводу этой незатейливой драматургии однажды сказала ему:
– Ты, купаясь в любви народной, все же не забывай, что ожидание Нового года всегда лучше, чем сам Новый год.
– Да я совершенно не в том смысле, – оправдывался он, – просто я некоторое время стою за кулисами и слушаю, как они звучат. Понимаешь, это как бы разогрев – но не для публики, а для меня.
– Нет, – не верила в такую версию прелюдии упрямая Санда, – уж я-то знаю, как ты любишь дешевые цыганские трюки, всякую ярмарочно-балаганную эстетику. Тебя же хлебом не корми, дай достать из шляпы голубя, из кармана зайца и монетку из-за уха мальчика в первом ряду… ну, образно говоря…
– Люблю, – легко соглашался Давор. – Так ведь я же не дирижер симфонического оркестра. Поэтому у меня и люди в зале не сидят, закрыв глаза, а к концу первого часа буквально бегают по потолку. Где ты видела, чтобы на симфоническом концерте танцевали? А на ярмарке танцуют так, что разваливаются башмаки. Тебе же понравилось, как я в Будве из собственноручно пойманной рыбы достал тебе кольцо с бриллиантом? Без всякого, заметь, повода. Просто из любви к искусству.
– Мне ужасно понравилось. Но потом я представила, как ты сначала в несчастную рыбу кольцо запихивал…
– И что?
– И убежала ночью от тебя на кухню смеяться.
Давор поцеловал ее в светлую макушку, поверх ее головы глядя, как полоса осеннего мокрого пляжа изгибается в перспективе, и на дальнем его краю уже тень, а тут, где стоят они с Сандой, еще солнце, и вокруг нет ни одной живой души.
– Ты все еще мальчик, в сущности, – вздохнула Санда. – Ребенок.
– Нет, – привычно возразил Давор, – неправда. Я очень взрослый.
Они всегда спорили друг с другом.
Все было как обычно. Он поднял руку – открытой ладонью к залу – и пять минут пережидал аплодисменты. Смотрел на лица и понимал, что случайных людей здесь нет. Все свои. Все без исключения точно знали, куда пришли, – они пришли к нему. И тогда Давор сжал кулак и резко опустил руку вниз. И Мирко с Бранкой пошли с соль-мажора на раз! – два! – три! – четыре! – пять! – шесть! – семь! – восемь! – девять! – так, чтобы сначала немного не хватало воздуха дышать в такт, а тем более танцевать. Но это поначалу. К этому хитрому цыганскому счету надо привыкнуть.
(Санда возмутилась, когда прочла о нем в Интернете, что его, в частности, называют автором направления «турбо-баян», или более развернуто: «цыганский барон едет в гости к албанским террористам». А Давор хохотал, сохранил ссылку и сказал, что ничего более точного о себе не читал.)
К концу первого часа публика вибрировала и резонировала так, что пришлось исполнить незапланированный длинный и до слез тоскливый медляк, – в какой-то момент Давор испугался, что рухнут стены. Только самый ленивый из всей бесчисленной армии журналистов, рок-критиков, всевозможных музыкальных экспертов и обозревателей не написал потом, что славянская душа от его музыки становится как пластилин. Как парное молоко. Как голубиное перышко. Да и не славянская, впрочем, тоже.
Сорок минут «биса». Еще десять – с большим, неподдельным энтузиазмом целоваться с девушками. Две минуты за кулисами – гладить по голове привычно печальную Бранку, и в очередной раз вытаскивать ее за руку на сцену, и чувствовать, как его коллектив – тридцать человек – стоит за спиной, и любить их больше всех на свете, потому что поют и играют они божественно.
Еще полчаса «биса».
Белая шелковая рубаха совершенно мокрая.
Из зала кричат: «Сербский!»
Ну, пожалуйста, он говорит с ними на сербском – рассказывает о своих музыкантах.
Конечно, его понимают. В общих чертах.
Лирическая и невообразимо печальная Бранка выходит на поклон с Кроликом Голландским, длинноволосый парень из первого ряда дарит ей белые лилии. Последние три композиции этого юноши вроде бы не было на месте – точно, за цветами бегал. Бранка обеими руками прижимает к груди Кролика и лилии, и зал расцветает фотовспышками.
Давор смотрит на молодого человека придирчивым отцовским взглядом. Симпатичный. Вот дьявол! Хоть бы она влюбилась в кого-то, эта любительница кроликов. Позвать его, что ли, с ними ужинать?
Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 105
