Так у нее с собой деньги?!
— Ну… — расплывается в улыбке мясник. — Ну… — Он пытается заглянуть в сумочку Элоди, но та торопливо закрывает ее. — Зависит от того, сколько мяса вам нужно.
— Чтобы накормить пятьдесят человек, — вмешиваюсь я.
— Пятьдесят? Тогда возьмите целую боковину — точно на всех хватит.
— Сколько? — деловито спрашиваю я.
— Пятьдесят долларов! — широко улыбается он.
— Пятьдесят долларов?! Да мы за эти деньги корову купим со свиньей в придачу!
— Как хотите. У меня хорошее, свежее мясо. Другого такого точно нигде не найдете.
— Свежее? Хорошее? Мне вот так не кажется… Вот здесь полно жил и костей. А вон та туша как давно тут висит? Она уже вся зеленая!
Элоди делает мне знак рукой:
— Мы возьмем ваше мясо. — Она вертит в руках что-то, но не деньги. Да ведь это же кольцо с настоящим жемчугом! — Вот, возьмите! — протягивает она его мяснику.
— Кольцо? И что мне с ним делать?
— Нельзя отдавать кольцо! — строго одергиваю я Элоди. — Оно, похоже, тебе от матери досталось. Мясо не стоит того.
В Китае очень бережно относятся к фамильным ювелирным изделиям. Считается, что они помогают сохранять связь с предками.
— Это мое кольцо! — вздернув нос, отвечает Элоди. — Что хочу, то и делаю с ним. — Со вздохом она протягивает кольцо мяснику. — Зато мы сможем накормить столько людей! Я охотно пожертвую кольцо ради этого.
— Нет! Я тебе запрещаю! Пошли отсюда! — С этими словами я хватаю Элоди за руку и буквально тащу на улицу.
Не успеваем мы дойти до порога, как мясник окликает нас.
— Ну раз это для вас так важно… Хорошо, я возьму кольцо. А вы забирайте мясо.
Элоди быстро возвращается и отдает мяснику кольцо. Слишком поспешно, на мой взгляд. Надо было еще хоть вяленой свинины у него выторговать.
Мясник кладет кольцо в карман халата.
— Идите за мной!
Элоди шепчет мне на ухо:
— Кольцо — обычная бижутерия, дурочка ты!
Я чуть не расплываюсь в улыбке, но вовремя одергиваю себя.
В магазине сильно пахнет мясом (у него особый, какой-то металлический запах). Вентиляторы не работают, и вокруг туш жужжат мухи. Мясник Буркхард говорит что-то тому, кто рубил мясо, на незнакомом языке, звучащем довольно грубо. Немецком? Работник кивает и идет к крюкам с тушами. Там, среди прочего, висят две боковины, и одна явно больше другой.
Разумеется, я указываю на ту, что крупнее:
— Мы возьмем вот эту!
Буркхард медленно открывает рот. Я ожидаю, что он сейчас опять начнет спорить, но, к моему удивлению, немец кивает и делает знак своему помощнику. Тот снимает указанную боковину и бросает ее на разделочный стол.
— И чек нам дайте, пожалуйста! — строго говорит Элоди.
С недовольным вздохом он выписывает чек, а помощник начинает натягивать мешок на нашу боковину.
— А разве вы не разделаете ее? — с невинным видом спрашиваю я.
— Можно. Но не бесплатно
Буркхард отдает Элоди чек, который та прячет в своем расшитом бисером кошельке.
— В нашем районе мясник никогда не берет денег за разделку! — протестую я.
— Сегодня я ничего не буду делать бесплатно! Видите этих мух? Мне нужно как можно скорее переработать все, что есть, иначе они отложат личинки, и мясо придется выбросить.
— Сколько за разделку? — интересуюсь я.
— Доллар!
Вот где настоящее мародерство!
— Но мы только что отдали вам ценное кольцо! — Я даже слегка топаю ногой.
Кольцо не мое (да и недорогое, по словам Элоди), но мне обидно так, словно оно — моя фамильная ценность. Теперь это дело принципа.
— Вообще-то я не принимаю к оплате ювелирные изделия. Считайте, что я сделал вам одолжение.
Элоди бросает на меня предупреждающий взгляд, а затем говорит мяснику:
— Хорошо! Доставьте наш товар к озеру Алворд, пожалуйста.
— Можно. За это — еще доллар. Но, похоже, у вас его нет, поэтому несите мясо сами.
— Нести самим?! — взрывается Элоди. — Мы так недоговаривались! И вообще я передумала, верните мне мое кольцо!
Немец поднимает мешок с нашей боковиной и выносит его из-за прилавка:
— Простите! Но продукты питания по закону возврату не подлежат.
Теперь моя очередь бросать злобный взгляд на Элоди. Нам же необходимо это мясо! Но прежде, чем я успеваю сказать хоть что-то, мясник шныряет мешок к нашим ногам. Мы с трудом ловим ого. Похоже, он весит больше, чем каждая из нас.
Буркхард снова берется за метлу:
— Хорошего вам дня, леди!
Элоди кидает на него испепеляющий взгляд:
— Ноги моей больше не будет в вашем магазине!
— И моей тоже! — поддакиваю я.
С этими словами мы покидаем мясную лавку Буркхарда. Похоже мы с Элоди впервые в жизни сошлись во мнении.
Глава 33
Мы тащим нашу добычу в лагерь. Вес распределяется неравномерно, и нам приходится то и дело перехватывать тушу. И в довершение всего, мои ботинки начинают натирать ноги.
Люди удивленно смотрят на нас. И пусть! У нас есть с собой чек, за что большое спасибо сообразительной Элоди. Вообще, надо признать: если бы не она, у нас не было бы мяса для основного блюда нашего ужина. Теперь главное — не уронить тот край, который я тащу. Мешковина уже начинает подмокать, а в тех местах, за которые я держу, проступают кровавые пятна.
— Вот надо тебе было самую тяжелую выбрать! — упрекает меня Элоди.
— А ты вообще хотела отдать мясо обратно!
Элоди останавливается и вытирает о платье ладонь, которая уже вся в крови от мяса.
— То есть я еще и виновата! Да я такой мерзости никогда в жизни не делала! — Она сдувает прядь со лба и добавляет: — Я к этому мясу не притронусь. Учти!
— Припомню тебе эти слова через несколько часов.
Останавливаемся у входа в парк Голден Гейт, чтобы перевести дух. Да, так мы еще долго будем добираться до лагеря…
— Может, не станем огибать холм? — спрашиваю я. — По нему путь короче. Или тебе тяжело?
— Вот что мне действительно тяжело — так это видеть, как ты уже второй день тут командуешь. И ведь никуда от тебя не денешься!
Видать, короткое перемирие окончено…
И вот мы карабкаемся на холм. Каждый шаг дается с большим трудом. Похоже, зря мы решили срезать путь. Но Элоди решительно тащит тушу вверх, а я скорее прыгну в бочку с пиявками, чем сдамся первая.
Солнце безжалостно печет, на холме нет ни деревца, в тени которого можно было бы передохнуть. Воздух весь пропитан гарью. Душно и жарко как в печи. Я бы что угодно отдала сейчас за глоток воды. Но мы молча движемся вперед, волоча тушу, словно это последний кусок мяса на земле и мы его верные хранители.
У меня над головой начинает жужжать муха. Я пытаюсь отогнать ее и так увлекаюсь этим занятием, что не замечаю шатающийся камень и наступаю на него. Чтобы не упасть, стараюсь схватиться за что-нибудь — но схватиться не за что. Вскрикнув, я падаю, утягивая за собой и Элоди, и тушу.
Не успеваю опомниться, как уже качусь по склону, натыкаясь на острые камни и колючки. Элоди тоже приходится несладко: я слышу, как она с криками катится за мной. Наконец я останавливаюсь. Но голова продолжает кружиться. Наверное, именно так чувствует себя тесто, когда его тщательно вымешивают.
Что-то падает прямо на меня, а потом еще что-то шмякается сверху, громко визжа прямо мне в ухо.
Мы с Элоди лежим у подножия холма, оборванные, все в ссадинах, и шумно сопим. Небо похоже на кашу «восемь сокровищ», которую я однажды готовила из пшена с тмином. Я слишком долго варила ее, и она стала похожа скорее на «восемь кошмаров»: маленькие кусочки пригоревшего тмина в неаппетитной массе цвета вчерашней золы.
Сажусь и начинаю вытаскивать сухую траву из своих волос. Линкольн-стрит всего в двадцати шагах от меня. Элоди тоже садится. Все ее форменное платье в траве, да еще и рукав наполовину оторван. К уху прилип комок грязи, а на щеке наливается красным ссадина.
Она громко чихает, прижимая к себе сумочку, которая каким-то чудом не вывалилась из ее рук. Достав из нее платок с павлином, который вышивала для молодого человека из Уилкс-колледжа, она протирает глаза и лицо, потом громко сморкается, а уже после таращится на меня и произносит:
