Мы проводили дни на пляже неподалеку от базы, воспользовавшись как навесом широкими листьями кокосовых пальм. В ясные дни к югу на горизонте виднелись очертания острова Тиоман. Местные рыбаки рассказывали о плававшей по морям в давно забытые времена принцессе из Китая, которая обратила себя в остров. Мы с Терудзеном вели разговоры о том, что неплохо было бы посетить остров, но море для этого было слишком неспокойным.
– Трудно поверить, – сказал он, указывая на море, – но всего в пятидесяти милях к северу отсюда наши самолеты потопили два британских боевых корабля.
Мои ранения заживали быстрее, чем того хотелось Терудзену. Через неделю после отлета лейтенанта Кендзи мне сообщили, что механик не смог исправить мой самолет. Я видел, какой надеждой горел взор Терудзена, когда он сообщил мне эту весть. Было позднее утро, в небе – ясно. Мы миновали рыбацкое селение с рамами, на которых сушилась на солнце соленая рыба.
– Я должен найти другой самолет, – сказал я.
– Ты дурак! – Впервые за все время нашего знакомства я услышал, как он повысил голос. – Ты и я… нам второй раз была дана возможность того, что мы однажды уже отбросили прочь. Мы больше не связаны долгом ни перед кем.
– Вы хотите, чтоб я стал трусом! Хотите, чтоб я изменил своей клятве и своей чести.
– Ты не сможешь ничего изменить, – сказал он. – Мы проиграли войну. Мы попросту отказываемся признать это.
– Я не могу личное ставить превыше своего долга, – ответил я.
– Сейчас я прошу… – Терудзен запнулся. – Я прошу тебя превыше поставить то, что нужно мне.
Я уставился на него:
– Куда мы подадимся?
Он вглядывался в пустынное море. И наконец ответил:
– Нам незачем подаваться куда-то. Это место вполне подходящее, разве не так? Будем доживать наши дни здесь, вдали от остального мира. Домик на берегу – и бесконечность времени.
Время шло, а я все никак не мог отрешиться от его вводящей в соблазн мечты. На миг я позволил себе перебрать все возможности, что открылись бы передо мной, представить: какую жизнь мог бы прожить. Вспомнил когда-то виденных нами цапель, улетавших в какое-то недоступное прибежище.
Только я знал: это невозможно.
Такое было невозможно…
– Если я не исполню свой долг, смерть моего отца окажется напрасной, – сказал я, пытаясь найти способ объяснить ему свое решение. – Он согласился с тем, что я должен лететь, и если я этого не сделаю, то в чем тогда был смысл его смерти? – Я умолк, и моя решимость окрепла. – Вот почему я прошу вас дать мне ваш самолет. Бомбовый груз на него можно перенести с моего.
Лицо Терудзена запылало гневом и сделалось до того похожим на лицо моего отца перед смертью, что у меня появилось ощущение, будто война разрушила даже скрепы самого времени. В первый раз Терудзен выглядел сломленным.
– Я не должен был лететь за тобой сюда, – вздохнул он. – Я был эгоистичен. Хотел видеть тебя, хотя бы на то время, что у тебя осталось.
– Моя судьба была вам известна с первого дня, когда вы стали учить меня летать, – мягко выговорил я и тронул его за плечо. – Ее ничто изменить не может.
Самолет Терудзена был двухместным «Йошикава К-41»: одна из ранних моделей моего отца. На фюзеляже был изображен семейный герб Терудзена: пара цапель, летящих по кругу в вечном следовании друг за другом. Он все утро проводил со мной инструктаж, пока самолет переоборудовали для несения бомбы. После того дня на пляже он мало о чем говорил со мной, помимо тонкостей в управлении его самолетом. Однажды, уже поздно вечером, сказал: «Хочу вместе с тобой еще разок полетать. Дать тебе почувствовать его».
В кабине я действовал рычагами управления, а он сидел позади меня. В первый раз я по-настоящему понял, почему отец стыдился этого, не отвечавшего техническим требованиям самолета, который его вынуждали выпускать в конце войны. По сравнению с моим самолет Терудзена летел плавно и мощно: орел рядом с воробушком. Я вспомнил наш первый совместный полет на учебном самолете в Академии, и великая печаль охватила меня.
– Поднимись выше, – приказал Терудзен. – Насколько только сможешь выше.
Мы забрались за облака, где последние лучи солнца все еще окрашивали небо алым. Мы все летели и летели, а внизу, под нами, земля, вращаясь, входила в ночь. Вскоре над нашим куполом засветились звезды. Я признался: «Однажды, когда я летел в ночном патруле, то никак не хотел приземляться. Меня так и тянуло лететь дальше и дальше, я чувствовал, что в темноте я всегда буду в безопасности».
– Какое ж это было бы чудо – навечно остаться в полете, – произнес он. Голос его звучал тихо, но был отчетливо слышен в остекленной кабине. Я почувствовал, как его рука стиснула мое плечо, и, потянувшись, накрыл ее своею. Где-то, может, и бились воедино ради какого-то летчика-смертника вроде меня миллион сердец, но вот здесь, в вышине, в ту ночь я слышал и чувствовал биение только двух: его и моего.
Трижды приходили приказы на меня – и трижды их пришлось отменять из-за плохой погоды. Днем 5 августа 1945 года я получил четвертый набор приказов. У побережья Борнео был замечен американский авианосец, шедший на север. Мне предстояло взлететь на следующее утро, в восемь часов. Прогноз обещал погоду ясную и солнечную.
После прощального ужина, устроенного оставшимся личным составом базы, мы с Терудзеном пошли прогуляться по пляжу. Над морем взошла луна. Волны стихли. Терудзен был спокоен и сдержан и все время давал советы, как выжать лучшее из его самолета.
– Не будем больше говорить о войне, – сказал я.
Он глянул на меня и кивнул.
– Расскажите, что будете делать, когда это все закончится, – продолжил я. Мне хотелось заглянуть в ту часть его жизни, которую уже никак не удастся с ним разделить.
– Меня, видимо, объявят военным преступником и предадут суду.
Я покачал головой и снова попросил:
– Расскажите, что вы будете делать.
Он обратил взгляд в даль моря, догадываясь, чего я от него хочу:
– Я непременно вернусь сюда, к этому острову, и выстрою дом… там, – он указал на местечко под вереницей кокосовых пальм. – Здесь и проживу остаток своей жизни. Каждое утро буду выходить в море на лодке, ловить рыбу и смотреть, как восходит солнце над океаном.
– Это будет хорошая жизнь, – уверил я его.
– Я каждый день буду думать о тебе, – сказал он, глядя на меня.
– Я написал свое смертное стихотворение. Хотите послушать?
– Завтра прочтешь.
Мы снова пошли по берегу. Я не хотел транжирить время на сон, но в конце концов он сказал:
