усы рыжие.
– Она ведь еще молода?
– Всего тридцать, от силы тридцать два.
– Отчего же у них не заладилось?
Чиркнули спичкой.
– Тот случай, когда очень хорошо замечаешь грешки супруга – но не свои собственные.
– На нее поглядеть – сразу ясно, что ей поклонники нужны как воздух. А с женщинами такая слабость злые шутки шутит.
И снова послышался голос Уинлоу с этими его вальяжными нотками:
– Кажется, у них ребенок умер. А после – точно знаю, была некая история, но все шито-крыто. Беллью пришлось оставить полк – вот это известно, а больше ничего. Ее считают взбалмошной; говорят, она жить не может без риска. Подавай ей для выкрутасов самый тоненький ледок; подавай мужчину, который за ней по этому ледку заскользит. А если бедолага окажется тяжелее, чем она, увы ему, на дно пойдет.
– Вся в своего отца, старика Шеритона. Я был с ним знаком по клубу; сквайр старой закваски. Вторично женился в шестьдесят, жену схоронил в восемьдесят. Прозвище у него было Кларет-Пикет; бастардов больше, чем у любого другого греховодника во всем Девоншире. Помню, за неделю до смерти я видел его за игрой – он ставил по полкроны. Так что это у миссис Беллью наследственное. Кстати, сколько весит Джордж? Ха-ха!
– Смеяться тут нечему, Брендуайт. До ужина еще успеем сыграть по маленькой – вы не против, Уинлоу?
Послышались звуки шагов и отодвигаемых стульев; хлопнула дверь. Снова Джордж был один; на каждой его щеке пылало по красному пятну. Вялые рыцарские порывы заодно с пылкими желаниями испарились; испарилось и чувство, что он, Джордж, вправе расслабиться. Он встал, покинул свою нишу и принялся шагать по тигровой шкуре, что лежала у камина. Закурил; швырнул сигарету в огонь; взял новую.
Тоненький ледок? И чтобы он, Джордж, теперь отступил? Нет, ни досужие разговоры, ни ухмылки его не остановят, а только распалят!
Вторая сигарета была отброшена. Как правило, Джордж в этот час в гостиной не появлялся, но нынче пошел именно туда.
Осторожно открыл он дверь, и ему предстала длинная комната в мягком свете высоких масляных ламп, а за фортепьяно – поющая миссис Беллью. Чайные чашки и прочее еще оставались на столе, но с чаепитием было покончено. На максимальном удалении, в глубине эркера, вели шахматную партию Би и генерал Пендайс. В центре, в круге света от лампы, обратили взоры к фортепьяно леди Молден, миссис Уинлоу и миссис Брендуайт. Неприятно удивленные, все три дамы как бы делали одолжение музыкантше. «У нас шел такой занятный разговор; по какому праву его прервали?» – читалось на их лицах.
У камина, расставив длинные ноги, стоял Джеральд Пендайс. Миссис Пендайс сидела чуть поодаль: на коленях вышивание, темные глаза неотрывно глядят на певицу, край подола придавил собой дряхлый скайтерьер Рой.
О, знать бы, что любовь – тщета,
Я бы сказала сердцу: «Стой!»
Я бы тогда свои уста
Сколола шпилькой золотой.
Любовь волнует и влечет,
Пока нова ее канва;
Но скоро – ах! – приестся мед,
Подсохнет росная трава![34]
Вот какую песню слушал Джордж под аккомпанемент прекрасного, хотя и чуточку расстроенного фортепьяно. Каждый аккорд вызывал в нем трепет; крошечная смерть караулила в каждом звуке голоса миссис Беллью.
Джордж смотрел на нее пристально, неотрывно, и глаза его, отнюдь не музыкального человека, постепенно затуманивались; поймав себя на этом, Джордж отвел взгляд.
Центральная группа отреагировала невнятным ропотом. Джеральд, по-прежнему стоя у камина, громко сказал:
– Благодарю, это было шикарно.
– Шах! – послышался из эркера зычный голос генерала Пендайса.
Миссис Пендайс, вернувшись к вышиванию (на него капнула слеза), произнесла с чувством:
– Что за прелесть! Спасибо вам, дорогая!
Миссис Беллью оставила фортепьяно и уселась подле миссис Пендайс. Джордж шагнул в эркер. В шахматах он ничегошеньки не смыслил, мало того – вообще не терпел этой игры; зато из эркера мог смотреть на миссис Беллью, не привлекая к себе внимания.
В воздухе была разлита томная сладость – только что в камин подбросили кедровое полено. Мать и миссис Беллью о чем-то ворковали (слов Джордж не разбирал); голоса леди Молден, миссис Брендуайт и Джеральда (обсуждающие соседей) и голос миссис Уинлоу (выражающий попеременно то несогласие, то согласие с характеристиками) – все вкупе создавало этакое уютное, дремотное гудение. Лишь изредка генерал Пендайс вспарывал его своим победным «шах!», после которого Би восклицала: «Ах, дядя!»
В Джордже росла ярость. Почему все они спокойны и довольны, когда его сжигает пламень? И Джордж не сводил мрачного взора с той, под чью дудку плясал вот уже столько времени.
Неловкое движение – и шахматный столик качнулся.
– Аккуратнее, Джордж! – бросил генерал племяннику в спину и продолжал: – А что, если мы – вот так…
Джордж приблизился к матери:
– Можно взглянуть на твое рукоделие, мама?
Миссис Пендайс откинулась на спинку стула и с улыбкой (она была польщена) протянула сыну свою работу:
– Ты в этом ничего не поймешь, мой мальчик. Я вышиваю вставку для нового платья.
Джордж взял пяльцы. Он и впрямь ничего не понимал, но, так и эдак вертя в руках работу матери, мог дышать теплом своей возлюбленной. Склоняясь над вышивкой, Джордж как бы случайно коснулся плеча миссис Беллью – и плечо не отстранилось, а напротив, чуть подалось к его руке; о, едва ощутимый нажим, о, ответ на его томление! Голос матери вернул Джорджа в реальность.
– Осторожнее, сынок, здесь иголка! Очень мило с твоей стороны, но лучше бы ты…
Джордж вернул вышивание. Миссис Пендайс приняла его с благодарным взглядом – впервые сын выказал интерес к ее занятию.
Веером из пальмовых листьев миссис Беллью прикрыла лицо от каминного жара и произнесла с расстановкой:
– Если завтра мы победим, Джордж, я для вас что-нибудь вышью.
– А если проиграем?
Миссис Беллью подняла глаза – и Джордж инстинктивно встал между ней и матерью, боясь, как бы вторая не поняла, что глаза первой имеют гипнотическую силу.
– Если мы проиграем, – заговорила миссис Беллью, – я сквозь землю провалюсь. Мы должны победить, Джордж.
Он нервически хохотнул и быстро посмотрел на мать. Миссис Пендайс уже работала иглой, но, судя по выражению лица, была почти шокирована.
– Мне в душу запала ваша песня, дорогая, – наконец вымолвила миссис Пендайс.
– Не потому ли, что в ней вся правда жизни? – отозвалась миссис Беллью.
Джордж почувствовал ее взгляд и хотел сам взглянуть на нее в упор, но эти глаза, то ли маня, то ли предостерегая, вертели
