Одной из самых ревностных защитниц Дарвина и его теории эволюции в конце девятнадцатого столетия.
– Об этом вы упоминали. И о том, что она состояла в переписке с Дарвином. Вы хотите сказать, что Мэри Трит жила в моем доме?
– Я говорю, что она могла жить в вашем доме. Уверен, мы сумеем отыскать ее точный адрес, поскольку ее бумаги хранятся здесь. Мэри Трит умерла, не оставив наследников, так что все было передано в дар нам.
– У вас хранятся письма Дарвина?
– Да. Хотите взглянуть?
Уилла стояла ошеломленная, пока Кристофер Хок рылся в верхних стратах сакральных вайнлендских кладов. Не прошло и пяти минут, как он спустился с коробкой, сел за длинный стол и извлек из нее папку стандартного размера из манильской бумаги с отпечатанной на машинке надписью: «Письма Чарлза Дарвина Мэри Трит». Уилла села рядом и открыла папку.
– Гос-с-споди…
Глядя на почерк самого Дарвина, она почувствовала, как по спине ее пробежал холодок. Письмо не было копией. Вероятно, она видела факсимиле его почерка в книгах, потому что мгновенно узнала эти угловатые буквы. Подлинные письма Чарлза Дарвина, хранящиеся в катонной коробке из-под пива! Уилла переводила взгляд со светящегося гордостью луноподобного лица Хока на письмо, которое держала в руке, и трепетала, словно действительно попала в дом мисс Хэвишем. Вот это да!
– Клянусь, Яно! Сам Чарлз Дарвин!
Муж снова зашел в тупик, прилаживая матерчатый детский слинг, перекрещенный у него на груди. Уже минут пятнадцать они пытались разобраться с этим приспособлением, пока Уилла не принялась читать инструкцию. Та была излишне сложно написанной; так же как у шикарной сумки для детских принадлежностей, которую Уилла носила через плечо и где было слишком много карманов, помеченных пиктограммами: для подгузников, для пустышек и так далее. Но вскоре они более-менее правильно прикрепили младенца к грудной клетке Яно, и ребенок казался довольным, пока они двигались по песчаной дорожке. Воздух был холодным и пах солью.
– А я думал – Роберт, – произнес Яно.
– Что?
– Чарлз Роберт Дарвин. Или Фрэнсис?
– Черт подери! Предполагалось, что ты будешь потрясен.
– Я потрясен. Я изумился еще вчера, когда ты мне рассказала. Жду продолжения – повествования о том, как Чарлз Дарвин жил в нашем доме во время его пока никому не известного пребывания в Нью-Джерси. И о том, что Национальный фонд Великобритании[85] уже направляет сюда опытную команду рабочих, которые сделают нам новую крышу и фундамент.
– И дело в шляпе.
– Именно.
– Я уже ощущаю запах британского цемента.
– Так кем была та женщина, доселе неведомая нью-джерсийская возлюбленная Дарвина?
– Господи, Яно! Разве женщина не может быть просто коллегой? Даже в девятнадцатом веке?
– Я привношу чисто человеческий интерес в твою заявку на грант.
– Ясно, но ничего подобного. Я прочитала целую связку его писем. Если только они не пользовались секретным любовным языком, зашифрованным в латинских названиях растений.
– Дражайшая Monomos discolos, я мечтаю классифицировать ваши diafromia.
– Твой латинский звучит немного по-гречески.
Яно пожал плечами.
– Я импровизирую.
Уилла мысленно посочувствовала всем человеческим существам, чьи супруги время от времени не смешили их. Всего часа два, проведенные ею вчера в обществе лишенного чувства юмора мистера Хока, едва не подорвали ее волю к жизни.
– Британский национальный фонд, – произнесла она. – Здесь есть о чем подумать.
– Великобритания так же разорена, как и мы.
– Ну конечно. Это само собой разумеется.
Они остановились, чтобы в очередной раз поправить слинг.
– Такое ощущение, будто парень вот-вот выскользнет снизу, – сказал Яно, возясь с лямками.
Уилла ждала, уставившись на полотняное приспособление и гадая, сколько оно может стоить на открытом рынке. Залежи детских атрибутов, которые Зик привез с собой из Бостона, они начали наконец разбирать только теперь, спустя несколько недель, в течение которых относились к ним как к чему-то неприкасаемому. Почти все это богатство было манной, ею осыпали Хелин коллеги в ее последний рабочий день, и еще находилось в оригинальных упаковках. Уилле было неловко от того, что благодарственные открытки не были разосланы, хотя она и понимала, что в ней говорит ее старомодное воспитание. К тому же это выглядело бы нелепо, учитывая печальные обстоятельства, связанные с Хелин.
Тропа вела их вдоль заросшего сорняками поля между лесом и маленьким заболоченным озером. Уилла жалела, что она не могла взять с собой Дикси, но в последние дни собака с трудом обходила даже ближний квартал. На сегодняшний день хватало и младенца. Они проводили этот выходной на Кейп-Мэе, южной оконечности Южного Джерси, являвшейся его самой известной туристской достопримечательностью. Безо всякого предварительного плана они, упаковав сумку с детскими принадлежностями, направились к побережью, как предложил Яно. Уилла сказала, что слышала о месте Пайн-Барренс, и он спросил: «Серьезно?», – после чего повез ее вместо Пайн-Барренс на пляжный пикник, что, по его мнению, звучало увлекательнее. Там они обнаружили, что ветер дует не слабее, чем воздух из пескоструйки, и песок больно жалит кожу, поэтому предпочли более подходящую для ребенка пешую прогулку по тропе, ведущей от моря. В сущности, это не имело значения. Уилла понимала, что единственной целью вылазки было вывести ее из дома. У нее случались панические атаки с тех пор, как обрушился еще один потолок, на сей раз в верхней комнате, где они собирались устроить детскую. В то время колыбелька малыша курсировала между спальнями Зика, Тиг и его дедушки с бабушкой, в зависимости от того, кому из них в данный момент больше всего требовался ненарушаемый ночной сон. Он по-прежнему много плакал днем, однако после наступления темноты большую часть времени спал, если получал ночной рацион около полуночи и в четыре часа утра.
Именно Тиг заявила, что они не хотят видеть очевидного – Дасти нужно свое место в доме, – и решительно поднялась по лестнице с отверткой, чтобы собрать кроватку, которая в разобранном виде хранилась в комнате на третьем этаже с самого дня их переезда. Тиг перенесла все ящики и чердачный хлам в другие части дома, а потом втащила по лестнице платяной шкаф и заполнила его одеждой и игрушками, полученными ребенком от небедных друзей его матери. После этого она начала расписывать стены в комнате. Каждый день, отработав смену в ресторане, Тиг долго пропадала наверху, откуда доносились басовые партии ее музыки и запах скипидара, пока однажды Уилла не поднялась посмотреть, что она там делает, и не была потрясена замыслом дочери. Это был тропический лес. Яркие попугаи ара сидели на древесных ветвях, с которых головами вниз свисали обезьянки, а в тени деревьев шныряли камышовые коты, высматривавшие пернатую добычу. Тиг
