надеясь сразу заснуть и рано подняться для долгого рабочего дня. Но сна не было, и тогда Адамс встал, надел халат и шлепанцы и принялся мерить шагами комнату.
«Если б только знать, – вертелось в его голове. – Мне правда нужно знать, что он обо всем этом подумал».
Глава 18
Эта мысль никогда не покидала его, даже если он с головой уходил в работу; шли дни, а она никуда не девалась, и он стал сильно из-за этого раздражаться.
– Сдается мне, я самый большой дурачина на этом свете, – однажды вечером, сидя в гостиной, сказал он супруге. – Будто у меня других забот нет, только волноваться из-за того, что там думает великий Лэм. Все равно этим делу не помочь: снявши голову, по волосам не плачут. Так почему это не дает мне покоя?
– Скоро оно позабудется, Вёрджил, – заверила мужа миссис Адамс.
Она стала ласковой и заботливой, и впервые за многие годы он сам спустился вниз посидеть и поболтать с ней после окончания рабочего дня. Однако он старался избегать ее взгляда после того, как обмолвился: «Да, я тебя не виню. Ты заставила меня так поступить не из каприза… Что ты могла поделать?»
– Да, но почему-то никак не забывается. Сегодня днем я объяснял рабочим, какими хочу видеть емкости, и почувствовал себя абсолютным идиотом, когда вдруг подумал: «Занятно, что они все молчат о том, как он к этому отнесся». И я почти ляпнул такое вслух… Но ведь и правда занятно, что никто ничего мне не говорит!
– Вёрджил, ты же понимаешь, что это означает, да? Это значит, что он никому ничего не сказал. Не кажется ли тебе, что ты сам себя накручиваешь?
– Возможно, так и есть, – пробормотал он.
– Конечно, так и есть, – отрезала жена. – Ты просто не в силах осознать, какой это для него пустяк. Ты ему уже тысячу лет про клей не напоминал, он, видимо, про него вообще позабыл.
– Зря ты на это надеешься, он не склонен такое забывать. Делает вид, что забыл, а сам-то помнит.
– Если бы он про клей думал, ты про это наверняка бы услышал.
Муж покачал головой:
– В том-то и дело! Почему он ни разу со мной не связался?
– Вёрджил, ты слишком мнителен. Посмотри на Уолтера: если мистер Лэм затаил на тебя зло, почему тогда Уолтер по-прежнему на него работает? Разве Лэм не уволил бы его?
– Проклятый мальчишка! – буркнул Адамс. – Попросись он ко мне сейчас, я бы его не взял. Отчего он вырос настолько своевольным?
– Но разве у него нет права выбирать, чем он хочет заниматься? – спросила жена. – Полагаю, он предпочитает держаться за место, которое выглядит понадежнее. Как только он увидит, что твой завод приносит доходы, быстренько переметнется к тебе.
– Ему бы мозгов побольше, – сердито проговорил отец. – Заявил мне, что хочет три сотни долларов бонуса авансом, а была бы голова на плечах, понимал бы, как я нуждаюсь в каждом пенни!
– Забудь, – сказала миссис Адамс. – Он к тебе еще вернется и будет рад такой возможности.
– Но ему придется меня умолять! Я его назад так просто не приму.
– С Уолтером все будет в порядке, не волнуйся. Но как ты не поймешь, Вёрджил, – раз Уолтера не уволили, то Лэм на тебя не в обиде.
– Именно этого я не понимаю. – Адамс нахмурился. – Единственное объяснение, которое у меня есть, заключается в справедливости мистера Лэма, а он, позволь заметить, один из самых справедливых людей на земле, поэтому-то Уолтера не увольняет. Впрочем, он может знать… – угрюмо закончил Адамс, – да, может знать и иное: я чувствую себя гораздо большим подлецом оттого, что он держит моего мальчика у себя на жалованье после оскорбления, которое я ему нанес.
– Хватит, успокойся. Нельзя оскорбить человека, спасая свою жизнь. Все это понимают.
– Все должны знать – я не хотел ранить его, но мир устроен так, что иногда мы делаем то, чего не хотим. – Он умолк, размышляя. – Конечно, есть лишь одно объяснение, почему Уолтер все еще там: Лэм пока не заметил его присутствия. На него работает много народа, вряд ли он знает нашего сына в лицо.
– Да перестань же ты об этом думать. Ты только беспокоишься и все. Разве не понимаешь?
– Как же, не понимаю! – Он тихо усмехнулся. – Все я знаю – и получше остальных! Вот ведь потеха: думаешь и думаешь о какой-нибудь пакости, сделать ничего не можешь, но упорно продолжаешь мучить себя!
– Но зачем? – спросила жена. – К чему это, Вёрджил, если ты не сделал ничего плохого? Ты сам хвалился, как серьезно усовершенствовал производственный процесс и насколько мало он теперь напоминает прежний: у тебя действительно есть на него право.
Когда Адамс сдался, он сумел убедить себя, что это так: посчитал необходимым в том увериться, но где-то в глубине души все еще сомневался, и именно сомнение доставляло ему сейчас наибольшее беспокойство.
– Да, я понимаю, – проговорил он. – Все верно, но я никак не могу отделаться от чувства, что в основу положен едва ли не тот же самый принцип… Даже больше: тот же самый, и Лэм когда-то заплатил нам с Кэмпбеллом за его разработку. Честно говоря, разницы никто не заметит: я всего лишь улучшил то, что было тогда, не изменяя сути. Безусловно, некоторые скажут, модернизация процесса дает мне на него право целиком и полностью, именно это я хотел ему написать тогда, но побоялся, что он примет мои слова за попытку извиниться перед ним, и я так ничего про это не написал. Составляя письмо, я ежеминутно волновался: если он примет мои слова за никчемные оправдания, то станет думать обо мне еще хуже.
С тех пор как миссис Адамс обнаружила, что все-таки настояла на своем, в глубине ее глаз поселилась непрекращающаяся тревога, и, хотя она чувствовала, что лучше ее скрывать, и потому старалась не смотреть в лицо мужу и детям, в минуты рассеянности она себя выдавала. Нервно глядя на супруга, она сказала дрожащим голосом:
– Но что такого он может против тебя замыслить? Хоть я и мысли не допускаю, что он затаил обиду, но ты сам уверял меня, Вёрджил, что к тебе не подкопаться.
– Да, – медленно произнес муж. – Я не вижу, каким образом он сможет меня прижать. Все хранилось в тайне, но патент не был получен: такие вещи не патентуются. Я прикидывал, что́ он сможет сделать – если, конечно, ему придет это в голову, – но так и не понял, каким образом в нашей ситуации
