уничтожить в тот же день, даже если бы для этого пришлось бросить клич на больших дорогах и обыскать все канавы. Кроме бедных и нуждающихся мельник пригласил всех знакомых ему девушек из деревни и велел каждой привести с собой дружка из лагеря, что оказалось наиболее остроумным и надежным способом очистить до дна горшки и кастрюли.
Мистер и миссис Лавде, Энн и Боб стояли в гостиной, обсуждая события, происходящие в этот момент на кухне, когда в растворенную дверь заглянул Джон, еще ни разу не наведывавшийся к ним в этот день из лагеря.
– Что случилось, Джон? Почему ты не пришел раньше?
– Капитан вызывал к себе… и еще были разные дела, – ответил трубач, не выказывая особого желания распространяться на эту тему.
– Ну что же ты, заходи, – сказал мельник, видя, что сын в задумчивости остановился в дверях, облокотившись о притолоку.
– Ненадолго могу заглянуть, – сказал Джон, входя. – Прибыл приказ о выступлении, и нас всех отправляют.
– Отправляют? Куда?
– В Эксонбери.
– Когда?
– В пятницу утром.
– Всех вас?
– Да, одних завтра, а других на следующий день. Король уедет на будущей неделе.
– Очень жаль, – сказал мельник, не высказав и сотой доли своей печали в этой короткой фразе. – Уж как бы хотелось, чтобы ты побыл сегодня с нами, раз такое дело, – добавил он, отвернувшись к окну и глядя куда-то вдаль.
Миссис Лавде также выразила свое сожаление, напомнив, по-видимому, этим трубачу о только что имевшем место событии, и он подошел к ней и попытался сказать что-нибудь приличное случаю. Энн не выразила ни радости, ни печали по поводу услышанной новости, но Джону показалось, что она скорее довольна. Боб после разговора на холме держался с братом необыкновенно холодно и отчужденно, несмотря на то что последовал, в конце концов, его совету; впрочем, оценить этот совет по достоинству для него еще не пришло время. Джон же не знал, почему брат вернулся домой, и, никак не предполагая, что тот просто передумал, спросил его, когда они остались наедине:
– Ты не догнал ее?
– Я и не пытался, – сказал Боб.
– И больше не собираешься?
– Нет. Пускай себе дрейфует где хочет.
– Я очень рад, Боб, поверь. Ты правильно сделал, – с жаром сказал Джон.
Боб, однако, еще слишком любил Матильду, чтобы не сердиться на Джона, приведшего дело к печальной развязке, и старший брат тотчас это заметил и постарался насколько возможно сократить свой визит. Поэтому в тот вечер он недолго пробыл на мельнице и, уходя, неуверенно сказал, обращаясь к отцу, но поглядывая при этом на миссис Гарленд и Энн:
– Может, придете проводить нас?
Мельник ответил за всех: разумеется, они придут.
– Но ведь ты еще заглянешь к нам до тех пор? – спросил он.
– Постараюсь, – ответил Джон и, помолчав, прибавил: – А на случай, если я не приду, ты запомни: побудку трубят в половине шестого, а снимаемся мы с бивуака часов, верно, в восемь. А на будущее лето, может, наш лагерь опять будет расположен здесь.
– Хорошо бы, – сказали в один голос мистер и миссис Лавде.
Что-то в поведении Джона подсказывало Энн, что он, видимо, не собирается до отъезда еще раз побывать дома, но так как остальные ничего не заметили, то и она промолчала, и через несколько минут трубач ушел, растаяв в вечерних августовских сумерках и оставив Энн с ее неразрешенными сомнениями: что же все-таки могло означать его тайное свидание с мисс Джонсон?
А Джон пришел сообщить им, что по случаю отправки войск ему в виде особой милости разрешили провести дома весь вечер до одиннадцати часов, но Энн держалась с ним так холодно, что он совсем пал духом, и ему захотелось поскорее уйти. Поэтому он изменил своему намерению и, прощаясь, ничего не сказал. Оставшиеся же часы этой последней ночи он провел отнюдь не так, как предполагал.
Покинув лагерь, он спустился с холма и, как только совсем стемнело, присел на берегу у края мельничной запруды, откуда стал наблюдать за огоньком свечи, мелькавшим то в одном окне, то в другом, пока огонек не появился в спальне Энн, после чего она сама со свечой в руке подошла к окну, чтобы его затворить. Полоса света легла на спокойную гладь пруда, протянувшись от окна туда, где сидел Джон, и каждый комарик и мошка, каждая былинка или пузырек пены на воде становились отчетливо видны, попадая в этот дрожащий луч. Энн постояла немного, глядя в сад, не подозревая о том, что кто-то скрывается там во мраке, на том берегу, потом захлопнула окно, задернула занавески и отошла от окна. Вскоре свет потух, после чего Джон Лавде вернулся в лагерь и лег спать у себя в палатке.
Утро выдалось хмурое, ветреное в тот день, когда трубачи энского драгунского полка в последний раз сыграли побудку на оверкомбском холме. Энн спала чутко в эту ночь, зная, что наутро драгуны снимутся с лагеря, и мгновенно пробудилась при первых призывных звуках трубы. Взглянув в окно, она увидела, что мельник уже на ногах: его белая куртка маячила в глубине сада. Он стоял неподвижно, наблюдая за приготовлениями в лагере. Энн тоже пристально вглядывалась в сероватую дымку, стараясь угадать, что за ней происходит, и вскоре увидела голубой дымок походных кухонь, который почти стлался по земле, а не столбом поднимался к небу, как бывало в хорошую погоду. Затем солдаты понесли свои постели к фургонам, а другие стали сваливать в канавы всякий мусор, и вскоре вся возвышенность сделалась похожей на муравейник. Энн совсем не хотелось видеть больше Джона Лавде, но услышав, что в доме все поднялись, она неспешно принялась за свой туалет, время от времени поглядывая в окно на холм.
Она увидела, как солдаты, покончив с завтраком, начали продавать и раздавать собравшимся на холме местным жителям различную ставшую им теперь обременительной утварь, а потом разобрали по кирпичу печи, которые они сложили, когда обосновались на плато. Деревянные колышки и вбитые в землю столбы были вытащены, и вскоре белые конусы палаток, ставшие почти неотъемлемой частью пейзажа, уже лежали на земле. Тут мельник вошел в дом и, остановившись внизу, возле лестницы, громко осведомился, собирается ли кто-нибудь подняться вместе с ним на холм.
Энн чувствовала, что, как бы ни изменилось в душе ее отношение к Джону, не проводить его сейчас в путь-дорогу было бы крайне нелюбезно, и посему спустилась вниз и присоединилась к матери, уже поджидавшей ее; одного только Боба нигде не было видно. Обе дамы взяли мельника под
