ходу и за три осторожных шага оказаться в круге солнечного света. Вскоре она вернулась к привычке раскрывать газету «Эври ивнинг»[236] и первым делом просматривать объявления о найме.
Три месяца спустя, когда возвратилось из поездки семейство Гоутбек, она работала на местной электростанции в должности «милашки». Подержанные авто, ожидавшие у проходной в семнадцать тридцать, немало способствовали образованию пробок на этом участке.
В один прекрасный день интеллигентная девчушка приметила Элоизу в театральном фойе; она не узнала ни льняные волосы, ни глаза – прозрачные жемчужины, хотя прекрасно помнила нескольких гувернанток, которые служили в родительском доме еще до появления мисс Элкинс. Кровь в жилах Элоизы истощилась от столкновений с апатией изнывающего потомства фермеров и стряпчих, врачей и одного мэра; она уже не мыслила для себя никаких высот. Сама она происходила из нашего изнуренного племени. Впрочем, есть, наверное, миловидные личики, чье истинное место – в электроэнергетической компании; как видно, Элоиза все же не создана была для Бродвея.
Мисс Элла[237]
Утопая в глазах мисс Эллы, всякие горькие события засыхали, как подвешенный на веревочке чеснок перед открытым огнем. А терпкие пары́ приятных воспоминаний постепенно обводили их контуры красным, покуда те не начинали порой блестеть, как проплешинки в медной кастрюле. Но вообще она была не из тех женщин, что толкутся на кухне, и даже не из тех, кого судьба считала необходимым оберегать. Вполне элегантная, она как две капли воды походила на одну из леди с двухцветной репродукции, украшавшей нарядную коробку от перчаток. По воскресеньям ее рыжие волосы выбивались из-под шапочки, какая положена певчей церковного хора, в попытке расцветить офорт ее личности.
В юности я любила мисс Эллу. Летом ее красивый, высокий подъем стопы дугой проскальзывал в белые парусиновые туфли, словно в чувственную гладкость зимнего сугроба. У нее имелся кружевной зонтик от солнца, а сама она отличалась птичьей живостью и во время разговора даже переступала с ноги на ногу; иногда она с нами трапезничала и после ужина – как сейчас помню – щебетала обо всем на свете у нас перед камином, увертываясь от искр синего пламени, которыми выстреливал наш каменный уголь, поскольку истово верила, что «всякий» может держать себя в форме, если после приема пищи будет двадцать минут стоять.
Все люди в мире, не приходящиеся ей кровными родственниками, были для мисс Эллы обезличенными «всякими». Она была очень строга по отношению ко Вселенной и, если бы Сотворение мира происходило по ее заказу, она, как бегун на низком старте, нипочем бы не отвлекалась на посторонние дела. Не знаю, что в большей степени нарушило бы ее невозмутимость: проведение забега или осознание того, что он даже и не намечался. Как бы то ни было, «всякий» обязан поддерживать себя в форме на экстренный случай.
Даже ее моменты отдохновения были изнуряющими, причем настолько, что провоцировали у нее взрывы – пусть немногочисленные – чисто женской вспыльчивости вкупе с изрядным нервным возбуждением. По сути своей она принадлежала к викторианской эпохе. Проходя по тротуару в послеполуденную жару и видя мисс Эллу в гамаке под сенью растущих у дома вязов – в белой юбке, которая при раскачивании стряхивала с кустов калины трепетное белое облако, – вы бы никогда не догадались, насколько ей там неудобно и как сильно она ненавидит гамаки. Для того, чтобы сносно устроиться, ей всегда требовались по меньшей мере три попытки: при первой неизменно расстегивалась большая серебряная пряжка, которая удерживала ее широкую белую юбку; вторая предпринималась впустую, поскольку могла привести к нескромному оголению ее хрупких ног и обтягиванию других частей тела, прикрытых белым полотном. После этого она просто залезала в гамак и обустраивалась уже там, что примерно так же удобно, как одеваться на верхней полке спального вагона. Гамак раздувал свою красную с желтым бахрому в победной, все более размашистой качке, смущавшей мисс Эллу. Крепко ухватившись за веревки с одного конца и отчаянно тормозя ногой по вытоптанной глинистой плашке среди травы, она исхитрялась сохранять более или менее статическое положение. Свободной рукой она вскрывала письма, и держала книгу, и стряхивала все, что падало с деревьев, и почесывала там, где чешется, хотя зуд всегда начинается в тот момент, когда настоятельно требуется неподвижность.
Так проходили часы дневного отдыха мисс Эллы. Она всегда гнала от себя тревоги, пока солнце не уходило далеко на запад и вниз, за большой дом, пробиваясь через задние окна по квадратным коридорам, – и не выплывало наружу, разрезанное холодным ажурным переплетением решетки нависающего сверху балкона, чтобы упасть мерцающими осколками на заросли индейской смоквы внизу. В пять часов по подъездной дорожке к дому подкатывала решительная старуха в изящной коляске, высокой и пружинистой, с большим бежевым верхом. Волосы у нее были белоснежными, а лицо – бело-розовым от довоенной косметики. От нее на большое расстояние исходил приятный запах фиалкового корня и ириса. Вожжи она держала рассеянно, в одной руке, и при этом из-под ее бежевых шелковых перчаток выпирали крупные бриллианты в старомодных оправах. Вторая ее рука образовывала условное, безликое гнездышко для напудренного шпица. Когда старая дама обращалась к мисс Элле, слова скользили по солнечным лучам, как шторы на латунных кольцах.
– Элла! Пора на воздух, дитя мое. В этот час пыль уже осела. Да, и вот еще что, Элла: сделай одолжение, отыщи веер тетушки Эллы, договорились?
А после мисс Элла с тетушкой Эллой и белой собачонкой уезжали на вечернюю прогулку, оставляя чудесную прохладу старого сада на откуп ароматному кустарнику, светлячкам и паукам, ткущим свою паутину в самшите, и цикадам, что настраивали воздух на ночные вибрации, и трем романтическим детишкам, которые каждый день выжидали, чтобы карета скрылась из виду, а потом залезали на самую высокую часть окружающего участок забора.
Мы любили этот сад. Под двумя тутовыми деревьями, где земля скользила под нашими босыми ногами, стоял деревянный домик для игр – напоминание о молодости мисс Эллы. Мне он никогда не виделся настоящим домиком для игр, а олицетворял собой дома, которые в безыскусных рассказах ассоциировались с детством; в моем воображении он представал то маленькой красной школой, то фермерским жилищем, то добрым сиротским приютом: такие места, описанные в книжках, ни разу не материализовались на моем жизненном пути. Моя нога туда не ступала, за исключением одного случая, когда меня обуял ужас при виде жирных летних червей, которые шлепались, расплющиваясь, с тутовых деревьев. Внутри было сухо и пыльно; на стенах кое-где еще
