ладонями, пока от материи не осталась только черная обуглившаяся бахрома.
На следующий после Рождества день, спрятавшись за огромной коробкой роз, настолько глубоко погруженных в багрянец и раскаяние, что их лепестки сверкали, как пурпурные крылышки насекомого, он отправил ей ярды и ярды персидских шелков, затем прислал бусы из слоновой кости, дрезденский веер с дамами, качающимися между перламутровыми палочками, ключ Фи-Бета-Каппа[239], изысканную миниатюру с изображением его самого, когда лицо у него было меньше, чем его огромные ласковые глаза, – сокровища. Наконец, он принес ей звездчатый сапфир, который она повесила себе на шею в замшевом мешочке, чтобы мистер Хендрикс не прознал, и полюбила Энди, отчаянно подавляя это чувство. Однажды вечером он поцеловал ее в розовую кожу далеко за ушком, и она свернулась в его объятиях – как флаг, повисший на своем флагштоке в безветренную погоду.
Несколько недель она не могла открыться мистеру Хендриксу, храня в себе и доводя до драматического совершенства сцену, которой сама, пусть даже не без надежды, так страшилась. Когда она все-таки ему призналась, глаза его качнулись назад у него в голове, как судовой кренометр. Вглядываясь поверх ее изящной макушки в далекие горизонты с бесконечной печалью генерала, вручающего свой меч врагу, не находя ни слов, ни мыслей, чтобы заполнить ее выжидательный пафос, он развернулся и медленно покатил перед собой нежный воздух ранней весны по гравийной тропе, а затем и на подъездную дорогу. Впоследствии он зашел к ней однажды в воскресенье и чопорно посидел в кресле красного дерева с выпирающими пружинами, поспешно глотая заиндевелый мятный джулеп[240]. Уныние, которым он был окутан, буравило дыры в воздухе, и мисс Элла обрадовалась, когда он ушел, поскольку могла опять беспрепятственно смеяться.
Южная весна прошла; фиалки, и желтые с белым грушевые деревья, и жонкили, и жасминовидные гардении уступили свою нежность глубокой зеленой колыбельной раннего мая. В тот день Элла и Энди венчались в ее длинной гостиной, окаймленной бархатными портьерами и ампирными зеркалами, заключавшими в себе дыхание давно ушедших жизней. Дом был отмыт и начищен, а тени и воспоминания расставлены по местам. Торт невесты угнездился на южном смилаксе[241] в столовой, а графины с портвейном отражались плодами граната в высоких буфетных зеркалах. Между гостиной и столовой каллы и гипсофилы обвивали шпалеры из белого тюля и подводили к флористическому завершению обе стороны импровизированного алтаря.
Наверху мисс Элла упивалась кедром и лавандой нового сундука; прекрасные полотняные ночные сорочки и вышитое мережкой нижнее белье – все это с величайшей осторожностью укладывалось по углам, а поверх этих обновок аккуратно размещались маленькие, невесомые шелковые саше. Зачарованная этой суетой негритянка стояла в оконной нише за швейцарскими занавесками в горошек, впитывая в себя хаос, поглядывая туда-сюда, тревожа деревья возбуждением в своих больших черных глазах и утихомиривая комнату похищенным из сада спокойствием.
Мисс Элла услышала, как рвутся занавески, когда сильная черная рука сдернула их с хлипкого карниза.
– О боже… О боже… О боже… – Служанка мешком страха осела на пол.
Когда Элла дотянулась до этой тяжелой груды, женщина могла только жестами показывать в сторону окна и прятать лицо. Элла в ужасе бросилась к окну.
Кусты тихо шелестели в теплом воздухе. Слева не было ничего из ряда вон выходящего: телега, ползущая вдали по дороге, и зеленеющие в тишине растения, которые уже сбросили свои цветы. Успокоение от наступающего лета втолкнуло рвущееся из груди сердце обратно на его законное место. Элла посмотрела через проезд. Там, на ступенях домика для игр, лежал мистер Хендрикс, чей мозг кровавым месивом сползал на землю. Руки крепко сжимали ружье, но сам он был мертв, окончательно и бесповоротно.
Прошли годы; у мисс Эллы не осталось надежд на любовь. Она укладывала волосы в более легкую прическу и с каждым годом все сильнее крахмалила белые юбки и прозрачные корсажи. Ближе к вечеру она ездила с тетушкой Эллой на прогулки, засматривалась на крошечную часовню, и со временем ободки ее век делались краснее и краснее, будто от постоянных наклонов над открытым огнем, но, заметьте, она была не из тех, кто толчется на кухне.
В европейском ракурсе[242]
Эти двое излучали гастрономическое наслаждение и пристрастие к элегантности. Сидели они за столиком на отполированном помосте под шатром каштанов и смаковали свежее полуденное солнце, которое превращало длинные желтые брусочки заказанной ими спаржи в цветной ксилофон. Горячий, острый соус и весенний воздух пререкались и рыдали в унисон – прямо Траляля и Труляля – средь июньского пуха, который проплывал тут и там клочками ветхого ковра.
– А помнишь, – спросила она, – лакированные стулья в чайных Юга и недоеденные имбирные пряники, что подаются к долларовому ужину, и заляпанные горчицей скатерти и салфетки; все в пятнах фраки на официантах в бродвейской харчевне и запах майонеза, который шибает в нос в забегаловках торгового района; голубоватые молочные лужицы, как искусственные опалы, на прилавке в аптечной кафешке, и безошибочное плебейство горячего шоколада в воздухе, и жирный запах взбитых сливок в фастфуде? А еще стерильность верхнего Бродвея и оладьи в больнично-бледном свете «Чайлдса»; швейцарские рестораны, где стены раскрашены под карусель, и итальянские, украшенные ковкой, похожей на галуны приземистого и напыщенного балканского офицера; и украшение вязких закусок: стручки зеленого перца, свернувшиеся кольцами на манер аспидов; и горки спагетти, словно мусор, выметенный из танцевального зала с его красными огнями и бумажными цветами.
– А как же, – ответил он, но с ностальгией, – и еще памятны мне полоски бекона поверх деревенских сосисок под световыми фильтрами величественных окон «Плазы», а на Парк-авеню – ломтики белой мускатной дыни с каплей лимонного сока, выставленные на узких красных скамеечках, ограждающих рестораны; и спартански-мужественный обед в «Чатеме», и посольское меню ужина в «Сент-Реджисе», и еще ягоды земляники среди зимы на фуршетных столах, оформленных под фонтаны, в заведениях под названиями «Версаль», «Трианон», «Фонтенбло», а также икра на кубиках льда.
– К позднему воскресному ужину в «Лафайете», – вкрадчиво продолжала она, – столы уставляют кофейными чашечками, а из утопленных окон врывается прерывистое дыхание асфальта, и ты поверх ящиков с блеклыми искусственными цветами разглядываешь столики, за которыми люди, наевшись разговорами, за приятной беседой стряхивали пепел в блюдца, тогда как в «Бреворте» мужчины, у которых немало информации к размышлению, съели по толстому стейку, шумно жуя, будто топая по ковровой дорожке коридора. Во всех подвалах, где над лестницами сохранились старинные английские вывески, прежде выдерживали пудинги, а кому достанет энергии подняться на лестничный марш выше, тех ожидают приготовленные с материнской
