лицо, как раскрываются в медном сиянии манящие просторы прерий. За одним ухом улыбка его натягивала кожу вверх, отчего та походила на атласные юбки, высоко поддернутые над мокрым от дождя тротуаром.
Так вот, тем двоим удавалось держаться вместе, невзирая ни на какие препоны: и когда нечем было заплатить переписчику нот, и когда приходилось отказываться от предлагаемого шампанского, чтобы не захмелеть на голодный желудок. Со временем, когда неудовлетворенность истощила неизведанные просторы их смеха и огрубила жесты заученным лицедейством, им даже понравилось живописать тяготы своего становления. По всей вероятности, на какой-то недолгий срок это их сблизило и вернуло в те дни, когда им негде было перехватить пять долларов.
На первых порах, всплыв на горячей волне, они музицировали в некоем притоне, который гордится тем, что открывает новые имена. После оказалось, что их покровители фигурируют в доброй половине наших современных романов, и доходы музыкантов взмыли вверх на почве ненасытности парижских охотников за светскими львами. Пока у нас водятся деньги, чтобы покупать себе часы досуга, необходимо забыть, что они у нас водятся, а иначе Лола с Ларри по сей день сотрясали бы Время на брусчатке улицы Пигаль[249], если бы, конечно, мало-помалу не зациклились на своих «правах».
Именно из-за этого их и затянуло в бесконечный круговорот мелких дрязг. То барабанщик добивался их увольнения, то бармен, как они подозревали, распускал о них грязные небылицы, то управляющий ставил им палки в колеса – просто невозможный тип. в жизни Лолы эти жалкие склоки заменили домашнюю составляющую, а у Ларри, как я понимаю, они удовлетворяли некий инстинкт организованности, который у большинства подпитывается еженедельной оплатой счетов. Похоже, оба упустили из виду, как просто найти замену джазовым певцам. И как-то вечером все же потеряли работу: думаю, напились. Когда я пришел, щеки Лолы двумя красными облаками плыли над залом, а взгляд не хуже индейского дротика летал по абрису управляющего, очерчивая его объемистое туловище на фоне безлюдного помещения. В этой неразберихе boite[250] казалось вывернутым наизнанку, сляпанным наспех, как обратная сторона театральных декораций. Во всем, даже в людях, обозначились стыки. Ларри был целиком и полностью за умиротворение. Сунув руки в карманы, он будто вернул туда пригоршню слетевших с языка слов, чтобы унести с собой. Я услышал, как он обращается к Лоле:
– Разговор окончен. Нечего спорить с каким-то аидом. Забирай пальто – и дело с концом.
Я прошелся вместе с ними под стекающими вниз тенями парижской ночи, светло-лиловыми и розово-кварцевыми в свете уличных фонарей, мимо рокота голосов и звона посуды желтых кафе, которые жужжали, стонали, задерживали дыхание, а при расставании у входа в их сомнительный пансион одолжил им двадцать долларов на оплату жилья.
– Этот старый таракан, – взорвалась Лола, – просто хотел нас выжить, твердил, что мы слишком долго рассиживаемся и мало играем, а это его не устраивает. Да я иногда столько пела, что к утру голос не отличался от камнедробилки – и вот результат: нам указали на дверь. – Как благовоспитанная малышка, за столом опрокинувшая стакан, она повернулась к Ларри: – Ну и что нам теперь делать? Куда деваться Ларри с Лолой?
Ответ нашелся в лице Джеффа Догерти, благодушного экспатрианта, чье количество галстуков в горошек исчислялось сотнями, а эксперименты сводились к выявлению последнего слова в сфере увеселительных заведений. Все мы, кому хоть раз недодали сдачи с пяти франков, или не позволили в обеденное время обналичить чек, или испортили настроение контактами с французской почтой, несли свое негодование к Джеффу в полной уверенности, что он подскажет, где можно найти отголоски Америки, дабы унять свои ностальгические сетования. Ларри с Лолой его просто очаровали.
Услышав, как они обсуждают свой гонорар за выступление на его званом ужине, вы бы подумали, что им приспичило купить место на бирже. Сошлись, впрочем, на смехотворной сумме в двадцать пять долларов. Впервые после окончания колледжа Джеффу был выставлен столь мизерный счет; в душе у него проснулся меценат.
– У меня на Ривьере есть отличное местечко, я там окажусь через неделю, – сообщил он, очерчивая их будущее на своей визитке. – Приезжайте, будете у меня выступать. – Джефф обвел свой номер телефона магическим кружком. – Такова же и комбинация от моего личного сейфа, – уточнил он.
Из их рассказов я понял, что в тот вечер они всю дорогу до дома бежали так, что ногами едва касались тротуара – ни дать ни взять марионетки, подвешенные на ниточках счастья в преддверии близкого отъезда из Парижа.
Я выбрался в Канны лишь в конце лета. Все веселые и гламурные отдыхающие увеялись на алкогольных парах в Биарриц и Швейцарию, Виши и Экс-ле-Бен[251], чтобы жариться, потеть и с сытым морализаторством озирать игровые столы, отличные от тех, что томились в испарениях Средиземного моря. Прошло совсем немного времени, и мне в отель позвонил Джефф с приглашением на ужин. Мы никогда не были закадычными друзьями, но сезон шел на убыль и распадался на враждующие группы и клики, зацикленные на своих личных интересах; я не возражал куда-нибудь влиться.
– Пригнал сюда пару агнцев, – сказал он, – и устраиваю бойню. Если тебе не чужда кровожадность, можешь заскочить.
Поскольку я не один год считал друзей Джеффа своего рода зверинцем, мне даже в голову не пришло выведывать подробности. После дня, проведенного на раскаленном песке, я, извиваясь от боли, напялил смокинг на распухшую от солнечных ожогов спину и будто бы ощутил у себя на плечах груз живой рыбы, а руки при этом сами по себе подскакивали вверх и опускались вниз, как вибрирующая резина, и я проклял Джеффа, этого зоофила-изгнанника, от которого ничего хорошего не приходилось ждать нам, задумавшим бегство от жизни. К моменту моего прихода сгрудившаяся у рояля компания раскручивала и раскручивала вечеринку, подобно тому, как штуковина под названием гироскоп не дает упасть аэроплану. В качестве такой силы в этом голосе выступала пьянящая твердость; голос этот не выдавал обаяния личности, не отличался он и царственным тембром, снисходительным и непринужденным. Большинство тех вкрадчивых голосов, которые зависают в воздухе, как сочный созревающий плод, сулят посвящение в таинство – но не этот. Он являл собой тайну, которой нельзя поделиться, отстраненную как от ее хранителя, так и от нас. Я понял, что это Лола. Никто больше не мог так петь. Значит, Джеффа потянуло на менестрелей! Уверенные ноты взбили летний сумрак до негритянского исступления, а она пела: «Люблю тебя… тебя… тебя». При виде меня она изобразила радость и повеселила всех собравшихся историей о том, как облапошила квартирную хозяйку на полученные от меня двадцать долларов и с этих барышей рванула в Канны. Я
