Боюсь, это займет у тебя чуть не весь день.
Она вынула наряд и разложила его на постели, миссис Адамс внимательно изучила ткань.
– Как, мам, успеешь?
– Вполне, – ответила миссис Адамс и задумчиво провела рукой по платью. – Вряд ли это займет больше четырех-пяти часов.
– Извини, что придется провести столько времени за машинкой, – сказала Элис и рассеянно добавила: – Все равно я думаю, лучше нам оставить отца в покое. Мама, просто не трогай его.
Миссис Адамс не отрывала серьезного взгляда от органди.
– Ты купила шифон и ленты, Элис?
– Да. Мамочка, нам больше нельзя напоминать ему об этом.
– Ладно, посмотрим.
– Давай договоримся, что никто из нас и слова единого ему про работу никогда не скажет. Будет лучше, если мы позволим ему решить все самостоятельно.
Глава 5
Покончив с этим разговором и не поставив перед собой иных практических задач, требующих немедленных действий, женщины полностью посвятили себя платью. Когда из столовой внизу донесся звук гонга, Элис продолжила намечать переделки и дополнения, не прерывая своего занятия и игнорируя призыв к обеду.
– Наверное, лучше спуститься и поесть, – отрешенно предложила миссис Адамс. – Сейчас она опять ударит.
– Мам, мне нужна еще минутка. Смотри, какие будут рукава… – И возобновила шитье.
К сожалению, звучание гонга не отражало настроения бьющего в него человека. Инструмент представлял собой три металлических диска на струне; разные по размеру, они издавали довольно мелодичный перезвон, когда по ним ударяли палочкой с мягким набалдашником. Это Элис придумала заменить обычный латунный колокольчик из ее детства на данную конструкцию, но никто из семейства и представить не мог, насколько сложнее станет жизнь домохозяйства после этой сладкозвучной замены. Несмотря на печальное финансовое положение, Адамсы по-прежнему пытались держать кухарку, а так как денег на хорошую уже не хватало, приходилось мириться с присутствием взбалмошных цветных женщин и их дикарскими замашками. В руках подобной особы уместнее был бы старомодный колокольчик, делающий жизнь любого опаздывающего к столу невыносимой: его бренчание настолько походило на брань, что в сердце звонящего не оставалось ничего недосказанного. А вот размеренное постукивание замшевой палочки по китайским тарелочкам не производило сколько-нибудь грозного впечатления, оставляя слушателей совершенно равнодушными – в отличие от разъяренной кухарки. Невозможность выразить гнев мягкими, гармоничными звуками оказалась фатальной: всякий раз призыв к приему пищи ложился тяжким бременем на плечи поварихи, так что после появления гонга на и без того неспокойной кухне все чаще случались скандалы и увольнения.
Миссис Адамс восприняла возрастающую частоту смены прислуги как еще одно проявление необъяснимых несчастий, свалившихся на их дом. Платишь кухарке вдвое больше, чем несколько лет назад, она при этом готовит раза в два хуже – и никакой благодарности в ответ не получаешь. Чем больше этим людям даешь, тем хуже они себя ведут, а уменьшением жалованья дела не поправить, потому что предложишь меньше, чем они хотят, вообще никого не найдешь. Однако у миссис Адамс все еще не иссякли остатки оптимизма по данному поводу. В доме ее родителей любую повариху называли девкой, но Элис дала матери строгое наставление забыть это слово и пользоваться менее точным – девушка. Каждый раз, наняв новую кухарку, миссис Адамс в первый день с торжествующим видом повторяла: «Кажется… хотя, конечно, рано так говорить… но мне действительно кажется, что новая девушка – настоящее сокровище и это ее мы так долго искали!» Точно так же, как Элис «ждала» таинственный идеал, ее мать искренне верила в сказочную теорию, что где-то во вселенной спрятано сокровище – безупречная «девушка», которая появится и будет готовить на кухне Адамсов не четыре дня или четыре недели, а всегда.
В настоящий момент на кухне хлопотала отнюдь не она. Элис, поглощенная делами, не отпускала родительницу от платья, и они обе бездумно слушали мягкие удары гонга, а те учащались с необычной настойчивостью. Наконец их ушей достиг полный искреннего чувства голос, бесстрашный и возмущенный. Он раздавался снизу, от подножия лестницы:
– Прощевайте, говорю. Ушла я!
Входная дверь громко хлопнула.
– Как же, что это… – вырвалось у миссис Адамс.
Мать с дочкой побежали на первый этаж. Там их встретила мисс Перри.
– Она вообще не желала меня слушать, – сообщила сиделка. – Стучала и стучала в гонг и что-то все под нос бормотала, потом скрылась в своей комнате и собрала вещи. Но я все-таки ее отругала за то, что уходит через парадную дверь.
Миссис Адамс восприняла новость философски:
– Я еще утром, когда жалованье выдавала, заметила, что она что-то замышляет, поэтому не удивлена. Ладно, мистеру Адамсу ничего говорить не будем, пока новую не найдем.
Они пообедали тем, что дезертировавшая кухарка бросила остывать на столе, а потом миссис Адамс собралась мыть посуду.
– Вы и глазом моргнуть не успеете, как я управлюсь, – весело сообщила она.
Но посуду вымыла Элис.
– Я не хочу, чтобы ты это делала, – протестовала женщина, семеня за дочерью на кухню. – Руки огрубеют, а когда у девушки такие руки, как твои…
– Знаю, мам. – Элис грустно покачала головой. – Словами делу не поможешь, у нас каждая минута на счету, платье само себя не перешьет.
Причитая, миссис Адамс отправилась наверх, и Элис начала неумело полоскать тарелки, чашки и блюдца в теплой воде. Через какое-то время ее взор затуманился: перед глазами проносились яркие картинки, пустые мечтания о том, что с ней случится этим вечером. Вот она стоит, очаровательная и благородная, в пышном – идеальном – платье, с которым сейчас решительно сражается ее мама на втором этаже; стоит под цветочной аркой на входе в бальный зал; пол сверкает, все невольно оборачиваются полюбоваться ею; отовсюду сбегаются молодые люди и наперебой приглашают танцевать; но из этой крикливой толпы ее выхватывает торжествующе усмехающийся незнакомец, высокий, темноволосый, изысканный. Они танцуют, она смотрит на него с драматичной улыбкой (Элис изобразила именно ее, пока протирала вилки с ножами).
Она знала, что эти сцены из восхитительной пьесы никогда не станут реальностью, но играла так, будто все по-настоящему, и продолжала выдумывать их. В каждой присутствовали цветы – недаром мать так печалилась по данному поводу, – и это придавало еще большую важность фантазии, где Элис сначала украшала себя орхидеями, затем те уступали место охапке тяжелых роз на длинных стеблях, которую она отбрасывала, получив огромный букет белых камелий; держа их в руках, она шествовала по уходящей вдаль благоухающей галерее зимнего сада… Впрочем, в жизни все было так дорого и недостижимо, поэтому приходилось тоскливо грезить наяву. Девушка попробовала перебирать в уме тех, кто может прислать
