«От тука дому Твоего упиются и потоком сладости Твоея напоиши я…»
(Пс. 35, 9). От этой сладости как будто тает наше сердце, и мы оба исполнены такого блаженства, которое никаким языком выражено быть не может… Что же Вы еще чувствуете?» — спросил он меня. Я сказал: «Необыкновенную радость в сердце моем». И он продолжал: «Когда Дух Божий приходит к человеку и осеняет его полнотою Своего наития, тогда душа человеческая преисполняется неизреченною радостию, ибо Дух Божий радостотворит все, к чему бы ни прикоснулся Он… Что же еще чувствуете Вы?» — Я отвечал: «Теплоту необыкновенную…» — «Как теплоту? Да ведь мы в лесу сидим. Теперь зима на дворе, и под ногами снег, — какая же может тут быть теплота?» — «А такая, — отвечал я, — какая бывает в бане». — «А запах, — спросил он меня, — такой ли, как из бани?» — «Нет, отвечал я, — на земле нет ничего подобного этому благоуханию…» — И батюшка отец Серафим, приятно улыбнувшись, сказал: «Господь сказал: Царство Божие внутрь вас есть», — а под Царствием Божиим разумел Он благодать Духа Святого. Вот оно-то теперь внутрь нас и находится, а благодать Духа Святого отвне осиявает и согревает нас, благоуханием многоразличным преисполняя воздух… услаждает чувства наши пренебесным наслаждением и сердца наши напояет радостью неизглаголанною…» [209].
Свет, мир и тишина, особая сладость, теплота, благоухание, радость, о которых мы здесь читаем, далеко, конечно, не исчерпывают полноты душевных и телесных переживаний человека, пребывающего в Духе Божием. Это суть лишь некоторые знаки исполнения Божия обетования в тех, кого Церковь именует святыми. Но весь род человеческий призван к этому царственному освящению (1 Пет. 2, 9), и каждый стремящийся к Истине может стать избранным, возлюбленным чадом Божиим (Кол. 3, 12), имеющим всю полноту даров Духа Святого, ибо Бог есть Любовь.
Термин «язычество» происходит от церковнославянского слова «язык», означающего, в частности, «народ». В ветхозаветную эпоху евреи называли язычниками все другие народы, вкладывая в это слово отрицательную оценку и самих этих народов, и всей совокупности их религиозных верований, обычаев, морали, культуры и проч. От иудеев термин «язычество» перешел в христианский лексикон. Однако теперь он не включает в себя что-либо связанное с нацией или расой. Им обозначаются нехристианские религиозные учения и мировоззрения, имеющие ряд определенных признаков (см. ниже). В самой общей форме его можно определить как совокупность всех тех убеждений (религиозных и нерелигиозных) и особенностей характера жизни, которые принципиально противоречат Евангелию, учению Церкви. Свящ. П. Флоренский так, например, пишет о существе язычества:
«Язычество… лжерелигиозно и лжедуховно. Оно — искажение, извращение, растление истинной веры, присущей человечеству изначала, и, вместе, мучительная попытка выбраться из духовной смуты, так сказать «духовное барахтанье». Язычество — это прелесть» [210].
Существует много видов язычества (все политеистические религии, магия, сатанизм, шаманство, атеизм, материализм и др.). Они характеризуются различными признаками, основными из которых являются: натурализм, идолослужение, магизм, мистицизм.
Под натурализмом (от лат. natura — природа, естество) в данном случае подразумевается такой жизненный принцип, согласно которому цель жизни заключается в максимальном удовлетворении всех т. н. естественных потребностей человека — того, что апостол Иоанн Богослов определяет как
«похоть плоти, похоть очей и гордость житейская»
(1 Ин. 2, 16). Подобная жизненная установка обычно связана с широкой моральной «свободой» личности. Она исходит из понимания человека как существа духовно полноценного («человек — это звучит гордо») и потому нуждающегося лишь в соответствующих материальных и социальных условиях жизни. Поэтому христианское учение о поврежденности человеческой природы (т. н. первородный грех) и необходимости ее исцеления от страстей («похотей») для достижения полноценной жизни в Боге чуждо язычеству. Язычник, напротив, доволен собой, своим умом, он ищет лишь «хлеба и зрелищ». Однако идеал натуралистического язычества — максимум наслаждений и минимум труда более чем призрачен. Не говоря уже о его мимолетности и безусловном конце для каждого человека, о его зависимости от множества разного рода обстоятельств в течение жизни, наслаждение, ставшее целью жизни, в силу самой природы человека, не может доставить ему безусловного блага. Страсти, будучи удовлетворяемы, постепенно разлагают душу, делают ее эгоистичной, гордой, бесчувственной, не способной ни к бескорыстному добру, ни к любви, ни к радости, ни тем более к духовным переживаниям. До каких мерзостей при этом может дойти человек-язычник, ярко показал, например, ап. Павел в послании к Римлянам (главе первой). Идеал аскариды превращает человека в труп прежде смерти тела. О таковых Господь сказал Своему ученику:
«Предоставь мертвым погребать своих мертвецов»
(Мф. 8, 22).
Не признавая, большей частью, бессмертия души и отрицая всеобщее воскресение, язычество, даже религиозное, окончательно лишает человека реального смысла жизни. Ибо смысл может быть только в жизни, в личной оценке и переживании своих деяний, а не в бесчувствии смерти. И только страхом перед голосом совести и нравственной ответственностью за свои поступки можно объяснить ту слепую, настойчивую веру в свою окончательную смерть (т. е. безнаказанность), в которой убеждает себя язычник. Отсюда и его отчаянное желание «пожить», «взять от жизни все». Но мгновение жизни продлить нельзя, и бессмысленная в язычестве трагедия смерти каждый раз развенчивает его близорукость, вскрывая пустоту тех призраков-идолов, которыми живет человек-язычник.
Идолослужение (от греч. ειδωλον — видение, призрак, видимость, грёза, идеал, кумир) — это поклонение идолам (в прямом или переносном смысле), то есть «похотям», целям, идеям, кумирам, унижающим человека, делающим его бездуховным (по слову апостола:
«это люди… душевные, не имеющие духа»
. — Иуд. 19), часто аморальным. Идолослужение является естественным выражением натурализма. Оно имеет различные формы в религиозном и нерелигиозном язычестве, выражает духовную устремленность человека и общества и воплощается в различных философских идеях, псевдорелигиозных верованиях, социально-политических утопиях и даже материальных формах. В политеистических, например, религиях натуралистические идеалы выражались в культе различных идолов-богов (например, в греческой религии: Дионис — бог вина и веселья, Афродита — богиня чувственной любви и красоты, и др.). Этим идолам приносились различные жертвы, в том числе не редко и человеческие.
Но не обязательно идолослужение связано с религиозным мировоззрением и культовыми жертвоприношениями. Идолослужение имеет и множество нерелигиозных форм, как социальных, так и индивидуальных. Идея всемирного господства, культ бизнеса и моральной вседозволенности, культ произвола под личиной свободы и подобные им социальные идолы служат объектами часто гигантских по своим масштабам жертвоприношений. Идолослужением апостол называет, например, страсть к богатству,
«любостяжание»
(Кол. 3, 5), чревоугодие (
«их бог — чрево»
. Фил. 3, 19). Идолом может стать для человека любая страсть: телесная, душевная или духовная. Поэтому идолослужителями, т. е. действительными язычниками, могут оказаться люди самых разных мировоззрений: от агностика и атеиста до православного христианина. Господь предупреждает:
«Не можете служить богу и маммоне»
(Мф. 6, 24), свидетельствуя этим, что верность Богу определяется в конечном счете
«не словом или языком, но делом и истиною»
(1 Ин. 3, 18).
Мистицизм (от греч. μυστικόζ — таинственный, мистерийный) — понятие достаточно широкое. Известный современный католический богослов Ганс Кюнг пишет, например, о нем так: «Мистика», «мистический» — эти слова, если вернуться к их буквальному смыслу, происходят от греческого глагола μυειν — замкнуть (уста). «Мистерии» — это «таинства», «тайные учения», «тайные культы», о которых не полагается рассказывать непосвященным. Мистической, следовательно, является такая религия, которая «замыкает уста», то есть молчит о своих сокровенных тайнах в присутствии профанов и, более того, — отвращается от внешнего мира, закрывает глаза и уши, дабы обрести спасение внутри самой себя. Мистика, как определяет ее Ф. Гейлер († 1967 г.), — это «та форма общения с Богом, при которой мир и Я радикально отрицаются и человеческая личность растворяется, пропадает, тонет в единой и бесконечной стихии Божества» [211]. Но и само восприятие Бога приобретает в мистицизме искаженный характер. Как пишет тот же Ф. Гейлер, крупный западный исследователь религии, в своем монументальном труде «Молитва», «последовательный мистицизм освобождает представление о Боге от всех личностных атрибутов, остается «голая» и чистая бесконечность» [212].
