Я плохо помню, что произошло. Помню только, как сначала я стою метрах в трех от Похани и пытаюсь убрать с лица улыбочку, которую ощущаю неуверенной. Потом Поханя делает резкое движение рукой, и вдруг небо и земля куда-то прыгают, точно вспышка, и я больно ударяюсь плечом и шеей о что-то твердое. Затем мои ноги догоняют меня и тоже падают на это твердое, которое я не узнаю. Единственное, что для меня определенно — что не надо шевелиться, чтобы не скатиться с той шаткой поверхности, на которой я оказался…
Через некоторое время я замечаю, что моя рука во что-то вцепилась, и некоторым усилием я заставляю себя понять, что сжимаю траву. Как только до меня доходит, что я лежу на земле, она перестает раскачиваться, но зато меня начинает тошнить и вообще становится плохо.
Поханя же все это время спокойно сидит рядом со мной на корточках и наблюдает. Когда я замечаю его взгляд, я понимаю, что у него были совсем другие глаза, когда он меня подрубал. Он вообще был другой…
Через некоторое время он поднимает меня, поправляет мне позвоночник и что-то еще и ведет в дом отпаиваться чаем. За чаем и начинается первый рассказ про Накат.
— Не люблю я катить в усруб, — говорит он, усмехаясь, — ну, ты меня, наверное, понимаешь?..
Я его понимаю, я его очень хорошо понимаю. Мы смеемся, и меня, наконец, отпускает, и я снова становлюсь этнографом.
— Поханя, — начинаю прикидывать я, как мне придется все это описывать, — а Вусруб вместе пишется или отдельно? Ну, это одно слово или два — усруб с приставкой в?
— В одно, в два, — отмахивается он, — отстань!
Поханя никогда меня не обижал, в отличие от Степаныча или другого старика, которого они звали Дядькой. Тем ничего не стоило обозвать меня последними словами, но сейчас я и у Похани слышу невысказанное: отстань, дурак!
Действительно, мне только что подарили величайшее чудо в моей жизни, а я думаю о том, как примет научная общественность мой отчет!.. Честно признаюсь, мне стало так стыдно, что я принял тогда решение, никогда не писать о стариках вообще. И действительно не писал о них чуть ли не с десяток лет, пока не пришло осознавание, что достиг такого владения их Хитрой наукой, что теперь это больше ничему не помешает. Даже, наоборот, без этого мне не понять их глубже. Что, кстати, происходит со мной и сейчас, когда я пришел к сомнению, что все правильно понял про сознание.
Основанием для моей уверенности в том, что воздействие идет на сознание, были слова Похани. Отмахнувшись от моего дурацкого вопроса, он сказал:
— Главное, вусруб вышибает сознание. Я тебе легонечко рубанул, а катить в усрубе надо так, чтобы враг остался без сознания. Рубанул — и дух вон!
Я долго сидел и переваривал сказанное. Вначале я закрыл для себя вопрос о том, как писать, решив, что буду считать общим именем этого Наката Вусруб, написанным вместе. А когда буду описывать действие, буду писать отдельно: накатить в усруб, то есть рубануть накатом. Затем я уложил у себя в сознании, что Накат воздействует на сознание с такой силой, что может его выключить. Это соответствовало и моим представлениям о сознании, оставшимися после работы с предыдущим учителем, Дядькой, о котором я расскажу в следующей главе. Дядька движением руки стирал мои воспоминания, и это было похоже на то, как «лепил» меня Степаныч, и на то, как «рубил» Поханя.
— Значит, Накат — это воздействие на сознание? — спросил я.
— Конечно, — ответил Поханя. — В Катенье так не только руками катишь, но и образами.
Они все говорили не образы, а образа.
Мы поработали с ним в Катенье. Это была совсем другая работа — радостная и возвращающая охоту жить. Я пытался на него нападать, а он меня катал — мягко и бережно, так что мое тело действительно таяло как теплая свеча, а сознание становилось пустым и чрезвычайно отзывчивым. Мне не хочется это описывать, тем более, что существует огромное количество видеоматериалов подобных работ, которые проще посмотреть, чем пытаться понять из написанного.
Главное для меня то, что все эти очень разные работы сложились в некий единый образ и цельное понятие сознания, которым я и понимал мазыков и которое передавал учившимся у меня.
Но сейчас, завершая книгу о сознании, я выпустил из себя все, что знал о нем, и тем очистил свое сознание. И в этом состоянии я вдруг осознал, что Поханя завершал свою мысль словами: и дух вон!
Я не обратил на это внимания и даже как бы не запомнил. Тогда это не укладывалось в мои мозги, которые и так были переполнены. И мне было непросто принять даже то новое понимание сознания, которые пытался передать мне Поханя, а для духа совсем не было ни сил, ни места, ни свободного сознания. И я его отбросил.
А что же Поханя? Он принял это, и дальше говорил со мной о сознании и никогда не пытался разрушить мое понятие. Он просто раз за разом добавлял к своим словам подобные довески, которые я отодвигал в сторону. То ли как лишнее, то ли до времени, когда до них дойдет дело…
Как оказалось, ничего не исчезает из нашего сознания, и все, что ты взял в него, но не понял сразу, однажды все равно будет понято, если ты растешь и очищаешься. Если же ты не движешься, то оно все равно лишнее и ему место — на заднем дворе или в заколоченном складе, чтобы не отвлекать тебя зря от насущных твоих забот.
Сейчас я пронзительно ощущаю, что мое понятие сознания верно, иначе старые мазыки не учили бы меня. Но не менее отчетливо приходят в мое прояснившееся сознание воспоминания о вторых и третьих слоях понимания, которые звучали в их рассказах. Звучали ненавязчиво, не отвлекая от главного для меня, но звучали, как придорожные камушки, не дающие окончательно зарасти травой малохоженным и малоезженным тропам нашего сознания.
Глава 3. Наука думать. Дядька
Следующий дед по прозвищу Дядька, к которому я попал после ухода Степаныча, то есть в 1986 году, в первый же день сказал мне:
— Знаешь, у Суворова была наука побеждать?
Конечно, я знал. Хотя, честно признаюсь, до сих пор не нашел, что говорил сам Суворов, все только чьи-то пересказы.
— А с чего она начинается? С Науки думать! Победу надо готовить, а чтобы ее подготовить, надо подумать, — важно завершил он. — Будем изучать Науку думать.
Я внутренне засмеялся, такой напыщенной показалась мне эта тирада, да еще в устах толстого деревенского старика. К тому же я тут же вспомнил доставшиеся мне от собственного деда — бывшего уездного писаря — записки. Две амбарные книги фантазий об истории Руси, которые я, как историк по образованию, без смеха не мог читать. И даже стыдился. Наверное, будет что-то подобное и с деревенской наукой думать, — решил я, — и приготовился терпеть скучную и пошлую болтовню.
Терпеть мне пришлось целых два года. Причем, в отличие от Степаныча и даже Похани, Дядька любил объяснять и был разговорчив, как деревенский Сократ. И говорил он так, что у меня дух захватывало.
Я, было, попытался тайком его записывать на диктофон, чтобы ничего не упустить, поскольку в открытую никто из них не разрешал ни записывать, ни снимать. Но пока у меня работал во внутреннем кармане диктофон, Дядька поил меня чаем и болтал о разной чепухе, а как только пленка заканчивалась, вскоре снова приступал к учебе.
Я долго не мог понять, как это он чует, и даже сдался и перестал брать диктофон с собой раньше, чем понял. Надоело тратить часы на то, чтобы пережидать, пока он не начнет работать. И лишь через несколько месяцев, глубже поняв Науку думать, я вдруг прозрением сообразил, что ему тоже не нравилось пережидать, пока не начну работать я!
Ведь мое сознание откровенно было занято не тем, что я впитывал учебу, а тем, что я следил за диктофоном и еще делал все, чтобы Дядька не заметил, что я его записываю, нарушая договор. Иначе говоря, пока я тайком писал, я не учился. И он, видя это, не учил, поскольку ни он и никто из этих старых мазыков вообще не тратили ни мгновения на пустые разговоры. Они либо передавали какой-то дар из сознания в сознание, либо наслаждались жизнью.
Кстати, именно тогда Дядька показывал мне, что такое открытость и закрытость сознания, что я не связал сразу с собственным состоянием. Хотя при этом был очень уверен, что уж думать меня в деревне не научат. Все-таки я человек образованный, да и поумнее других буду!..
Очень немногие из современных умных и образованных людей знают, что такое думать, даже в самом общем виде, на уровне ответа: думать — это решать задачи выживания. Еще меньше людей могут рассмотреть, что любые задачи, которые мы решаем в жизни — это задачи выживания. А дети в школе, решая математические задачи, не решают математические задачи, а делают все, чтобы выжить. Ну, а когда они «увлекаются» математикой, решив стать математиками, это означает, что они избрали решить всю свою жизнь с помощью орудия выживания, называемого математическое сообщество.
