отыскать в этой жизни свое удовлетворение, я всей душой отстранился от этого. И, наконец, полагая найти в служении государю не в делах механических, но в почетных предприятиях, некоторое душевное удовлетворение, я решил с теми немногими имевшимися у меня сочинениями, приняться за подобное занятие. Там постепенно я нашел противоположное тому, о чем думал; ведь, кроме тяжелого труда, который составляет служение государю, и кроме неудобств, которые терпят, поскольку никогда нельзя ни спать, ни есть в должное время, – вещей, которые как-никак сохраняют нашу жизнь; существующая при дворах зависть и неблагодарность, которая, видимо, есть в государях по отношению к тем, кто ему служит, – а тем кажется, что они никогда справедливо не вознаграждены, если они уже не покидают свое государство (non dessin loro il regno) – никогда не позволяли мне жить хоть час довольным душой. Поэтому я впал в отчаяние и пустился в плавание. И так, хоть я бы и не поверил, я нашел свой покой: доставленный судьбой на этот остров, я был обращен Цирцеей, как видишь, в зайца, что было по-настоящему как погружение в приятнейший сон; потому что, хотя я не знаю столько, сколько знал, когда был человеком, у меня нет также сильного страха.
Улисс. О! Может быть, ты животное, которое не боится, а?
Заяц. Не тех [зайцев] из своего вида, как вы [людей]; этого мне достаточно. О других вещах я мало забочусь, полагая, что ничем не поможешь, как полагаете и вы относительно гнева богов.
Улисс. Очень верно, что во всех этих положениях есть большие трудности, о которых ты говоришь, и, может быть, гораздо бóльшие. Но затем там имеются и удовольствия, которые ты никак не обсуждаешь.
Заяц. А что за удовольствия у людей в любом их положении, разве не большее страдание они тебе в конце поставляют, чем наслаждение? Знаешь ли ты, что наш древнейший греческий поэт говорил, что удовольствие, которое находилось в мире, не было истинным удовольствием, но было страданием, одетым в его одежды?
Улисс. И как он это доказывал?
Заяц. Он говорил, что когда был открыт сосуд, который принесла на землю Пандора, откуда вышли все человеческие беды и все несчастья, из него вышло также и Удовольствие[46]. И придя в мир, оно стало так соблазнять людей, что они начали следовать за ним, так что никто из них не уходил больше на небо. Поэтому Юпитер решил убрать его с земли и вернуть на небо и послал за ним девять Муз, которые с помощью своей гармонии забрали его обратно на небо, заставив, однако, оставить свои одежды на земле, потому что на небо восходят только вещи [существа] чистые и освобожденные от всяких тленных украшений. Страдание в этот момент, изгоняемое всеми, удаляясь [и] бродя по миру, нашло эту одежду; и надело это платье, думая, что если надело, то его бы, не узнав, не изгнали. И так всегда с тех пор оно ходило по миру, одетое в одежды Удовольствия, постоянно обманывая людей.
Улисс. И что ты хотел этим сказать?
Заяц. Что все вещи, которые люди приобретают ради наслаждения, причиняют им страдание. И это потому, что наслаждения мира – не что иное, как страдания, облаченные в покровы наслаждения и немного ими прикрытые; обманутые этим люди, начинают стремиться к ним и в конце находят там больше страдания, чем удовольствия. Хочу тебе сказать только об одном, чтó люди помещают среди удовольствий, потому что оно является общим для каждого положения; и это – игра, которая в действительности есть не что иное, как само Страдание, и тем не менее оно принято людьми за Удовольствие.
Улисс. Ты, возможно, хочешь сказать проигрыш, а не игра; потому что, как говорится в народе: игра – не зло, но зло – проигрыш.
Заяц. Зло – и то, и другое; еще хуже проигрыш; потому что все вещи, которые нарушают покой нашей души, сами по себе скверны. Выигрыш, хотя кажется, что он содержит в себе какую-то малость добра, из-за пользы для себя (игрока), также портит души людей так, что заставляет их очень часто совершать многие вещи, достойные порицания. И хотя он дает другому иной раз некоторую радость, радость [эта] никогда по-настоящему не добра, если она не рождается из блага. Кроме этого, победа заставляет людей делать большие траты, бесполезные и пустые. И отсюда следует, что тот, кто продолжает заниматься игрой, в конце концов беднеет: потому что, хотя кто-то выигрывает столько денег, сколько он иной раз потерял, он никогда не получает из этого тот же самый капитал. И отсюда следует, что все те, кто занимается игрой, видимо, совершают этим зло.
Улисс. Я не одобряю ее, потому что видел многих, у которых нет ничего, чем жить.
Заяц. Да, когда поставили [на кон] то, что имеют; ведь игра, действительно, как плющ, который, обвивая хорошую стену, никогда не оставляет ее, пока не доведет до разрушения; но затем, когда хочет разрушить, поддерживает ее. Так и игра, когда прилипает к тому, кто что-то имеет, действует на него так, что разрушает его, и затем, когда у него [уже] нет ничего, поддерживает его, потому что тот, посещая [места], где играют, прося защиты и льстя тому, кто побеждает, извлекает из этого презреннейшим образом лучшее, что может, – [средства на] жизнь. Но поверь мне, Улисс, игра – из самых больших несчастий, которое дала человеку его немилость [у природы] (disgrazia). И, может быть, эта проклятая чума не охватила весь мир, так что большая часть людей, отставив в сторону похвальные и честные дела, не занимается ничем иным, кроме игры? И с ними случается, что они опьяняются [от игры] и теряют свет разума, так что забывают о чести, о собственном здоровье, об имуществе, о жене, о детях, о друзьях и, наконец, о себе самих; и тратя в игре необходимые вещи, доходят до бедности столь позорной, что избегают присутствия людей больше, чем мы собак, и особенно тех, которые знали их, когда они были в лучшем состоянии; не переставая, однако, все время думать, откуда можно получить какие-то деньги, чтобы их проиграть и страдать [от недостатка] необходимых вещей. Вот, Улисс, удовольствия, которые имеют люди. Тебе не кажется, что удовольствия эти – скорее страдания?
Улисс. Заяц, не все другие – такие; и человек не принуждается больше к одному, чем к другому. И, кроме того, он может своим благоразумием устранить все, что доставляет ему неприятность.
Заяц. Да, но с трудом, так как весь мир сильно испорчен и развращен. Так что не убеждай меня больше в том, чтобы я поменял это свое бытие на ваше, потому что я не хочу из положения, где я не имею никаких забот, возвращаться в то, где я никогда не был удовлетворен и где я должен видеть, как то, что природа создала общим для всех, у меня захватил тот, кто может больше меня; [и] потому я должен стать насильно его слугой и ценой своего порабощения скупо получать от него то, что природа дала мне свободно; и где все те удовольствия, которые я получаю, приносят мне в конце страдание.
Улисс. Я не желаю, чтобы ты говорил столь упрямо. Разве ты не видишь, трусливое животное, каким ты являешься, и обладающее столь малым знанием, что даже не знаешь, мужчина ты или женщина?
Заяц. Да, этого не знаете вы, которым кажется, что вы все понимаете; но мы-то знаем это очень хорошо.
Улисс. Ты всего боишься и доверяешься только бегству; и тем не менее тебя могут догнать многие виды животных.
Заяц. И что мне делать, если вид мой имеет такую природу?
Улисс. У тебя такая слабая жизнь, что малейший вред тебя губит.
Заяц. Ах! Пожалуйста, перестань; ведь ты так много наговорил, что мне показалось было, что жизнь моя разнесчастная; хотя из-за незнания стольких вещей мне кажется, что она самая счастливая. Но иди и попытайся сделать это благодеяние другим; потому что я не желаю этого; и, следуя без всякой заботы своей природе, я хочу пойти попастись в прекрасной зеленой травке, которую
