хотя все же есть, как ты говоришь; и одна или немного более лишь для [всего] вида; тогда как один человек, как я тебе сказал, может иметь их все.
Бык. Так говорите вы. Но мы – противоположного мнения; более того, говорю тебе, что много больше добродетелей имеется среди нас, чем среди вас.
Улисс. И кто должен быть судьей этого?
Бык. Ты сам; потому что, если ты меня послушаешь, я докажу это тебе столь ясно, что ты вынесешь суждение вопреки себе самому. Скажи-ка: не говорят ли ваши мудрецы, что справедливость есть соединение всех добродетелей?[116] И что она содержит в себе их все, указывая каждой прямой путь (la rettitudine) и правило, с которым их следует применять? Потому что, кто иной, как не она, предписывает храброму, чтобы он не боялся и не бежал тех опасностей, которые приносят ему славу; и умеренному, чтобы он не слишком отдавался удовольствиям и не делал ничего неподобающего, дабы избежать неприятностей; и кроткому, чтобы не чинил другому никакой несправедливости? Кроме того, чтó, если не справедливость, устраивает все деяния человека, сдерживая и сводя к надлежащему способу действия, все дела людей, как те, которые они делают добровольно и свободно, например, продажи, займы, сдачу в наем (торговлю, ссуды, аренду) и подобные вещи, так и те, которые они делают как бы вынужденно, или из-за гнева, или дурной привычки, или тайно, например, воровство, убийство, отравление, предательство, лжесвидетельствование, или открыто и без всякого уважения, например, грубость, побои, членовредительство и убийство и другой подобный вред?
Улисс. Несомненно, то, что ты говоришь, верно. И по этой причине некоторые называют справедливость цельной (intera) добродетелью, добавляя кроме того, что она совершеннее какой-либо другой, потому что другие добродетели делают добродетельным того, кто обладает ими, только в том, что касается его самого; а эта руководит человеком не только в том, что касается его, но и в том, что касается других и стремится не только к частному, но и ко всеобщему благу[117].
Бык. Итак, если то, что я говорю, – истина, то, когда я докажу тебе, что среди вас нет справедливости или она минимальна и не является подлинно справедливостью, этим, стало быть, будет доказано, что среди вас нет никакой добродетели или добродетелей очень мало и они не являются подлинно добродетелями. И если затем я докажу тебе, что гораздо больше справедливости среди нас, чем среди вас, этим, следовательно, будет доказано равным образом, что у нас гораздо больше добродетелей, чем у вас, и что наше бытие гораздо лучше вашего.
Улисс. Заключение твое очень верно, но трудность состоит в его доказательстве.
Бык. Разве оно не будет доказано всякий раз, как будут доказаны предпосылки, которые его выводят?
Улисс. О! Ты так хорошо знаешь логику?
Бык. И что удивительного, ведь я грек, а ты знаешь, что все мы в детстве учимся.
Улисс. Продолжай, продолжай.
Бык. Из двух предпосылок наиболее важную (она заключается в том, что где нет справедливости, нет никакой добродетели) я тебе уже доказал, ведь ты согласился, что она содержит в себе все добродетели, по каковой причине она и была названа, как ты сказал, полной добродетелью.
Улисс. Ну давай, я доволен по меньшей мере.
Бык. И эта [вторая предпосылка] также очень ясна, если верна столь известная предпосылка ваших мудрецов [а именно]: каждая вещь познается через ее действие. И я не хочу другого свидетельства об этом, кроме твоего, потому что я глубоко уверен, что, если ты тщательно рассмотришь действия людей, ты скажешь то, что говорю я.
Улисс. Да, возможно, если бы они все действовали тем же самым образом.
Бык. И достаточно того, что ты увидишь: они по большей части действуют несправедливо, что, должно быть, всегда дает повод судить о вещах. Но скажи мне, если бы среди вас находилась справедливость естественным образом, как она находится среди нас, или если бы вы жили согласно тому закону, который записан от природы в сердце каждого из вас, какая необходимость была бы у вас во многих законах, которые вы создали, – хотя среди вас бытует пословица: законы подобны паутине, которую крупные животные разрывают, а мошки в ней остаются?[118]
Улисс. Верно, что если бы каждый делал другим то, чего он хотел бы для себя, как требует закон, то не было бы необходимости в других законах. Тем не менее большая их часть создана ради разъяснения естественного закона[119]; и если бы они расходились с ним, то они не считались бы справедливыми, потому что, как ты должен знать, как в вещах созерцательных имеются некоторые как бы начала (принципы), которые известны каждому через саму их природу и через свет интеллекта, [и] потому нет необходимости их доказывать (к примеру, что одна и та же вещь не может быть и не быть в одно и то же время), и затем некоторые как бы заключения, которые возникают из тех первых и основаны на них, так в вещах активных есть некий свет (certi lumi) и естественные принципы, известные всем людям через общее знание и каждому через собственную природу (к примеру, не делать другим того, чего ты не хотел бы, чтобы тебе делали), от которых происходят затем и на которых основаны писаные законы.
Бык. Мне кажется, что они созданы [людьми], чтобы иметь возможность толковать этот естественный разум по-вашему и растягивать его туда и сюда, согласно тому, как вам представляется, показывая очень часто справедливым на словах то, что очень несправедливо на деле. И если ты будешь очень внимателен к тому, что я тебе сказал, [основываясь] на опыте, ты увидишь, что тот, кто умеет лучше растягивать по своему желанию закон, считается лучшим доктором [права].
Улисс. Говори мне о законах в отношении их характерных свойств, а не об их плохом использовании, потому что в этой части я был бы с тобой; так что возвращайся к нашему начальному рассуждению и покажи мне, что среди нас нет справедливости, как ты мне сказал.
Бык. Ничего другого я отнюдь и не пытаюсь делать. И для того, чтобы ты ясно это понял, ты должен обратить внимание на то, что справедливость разделяется на две части: одна из них называется распределительная (distributivа), другая – коммутативная (commutativа)[120]. Первая состоит в распределении почестей и наказаний, поскольку украшает и награждает добродетельных или карает и наказывает виновных; другая – в обмене вещей, необходимых для человеческого пользования, при соблюдении [при этом] того равенства и такого взаимного обмена, к которым стремятся обоюдно цивилизованная (civiltà) и мирная жизнь. Таким образом, если не находят среди вас ни одной из этих частей, то не находят и всей добродетели справедливости, поскольку нет ничего другого, кроме ее частей[121].
Улисс. И кто меня убедит, что среди нас не находят ни одной из этих частей справедливости?
Бык. Как кто? Опыт и ты сам, если не захочешь позволить обмануть себя самолюбию. Поскольку начнем с первой [распределительной справедливости], скажи-ка: какое равенство или какую подлинную честность и без всякого почтения (senza rispetto alcuno) находишь ты среди вас в распределении почестей и наград, которых заслуживают добродетели и добрые люди, и наказаний, которых заслуживают пороки и люди преступные, когда видно, что многим людям, и добродетельным и добрым, не только не было оказано никакого уважения, но очень часто их угнетали и преследовали другие, ссылали в изгнание и наносили им тысячи других тяжких оскорблений?
Улисс. Не говори больше об этом, ведь было бы слишком бесчестным делать зло добродетельному человеку без какой-либо причины для этого.
Бык. Если у них нет причины, они делают это, чтобы понизить его оценку в глазах людей, чтобы те не сравнивали его с ними и чтобы, наблюдая за его жизнью и нравами, не начинали яснее узнавать их пороки. Посмотри-ка, во всяком случае, на города нашей Греции, как на те, которыми руководят властители, так и на те, которыми управляют оптиматы или которые имеют общественное правление; и ты увидишь, какое место занимают
