мог дать столько денег мужику, не взяв с него залога; отдавай ему камни, а если утратил их, то ценность их должна быть отдана мужику». Купец почесал в затылке и, видя, что навернулся на гуся, должен был вытащить кошелек и вытрясти 5000 рублей. Когда же он отдал мужику деньги, то сказал: «Я был гусь, а ты почище его».
Наконец, приходит настоятель монастыря с жалобой на мужика. Городничий, выслушав жалобу, спросил мужика: «Ну что, правду говорит про тебя настоятель?» — «Да, правду, да ведь не нарочно убил его работника; я сам хотел с такого горя лишить себя жизни; случилось тут его рабочим ловить рыбу, когда я летел; вот и все». — «Да, — говорит городничий, — за то, что ты рассказал чистосердечно, я прощаю тебя, только ты проси прощения и у о. настоятеля; если он простит, тогда все покончим». Он увел настоятеля в другую комнату и уговорил его, вышел на судилище. Настоятель простил мужика. Мужик, обрадованный окончанием дела, сунул мало талику городничему, а сам со всех ног бросился бежать из дома городничего. По пути зашел к купцу, давшему ему куниц, поблагодарил его за них денежно и отправился домой. Приходит домой и рассказывает своей волости. Сам он стал жить да поживать, да богатеть.
Мужик у отца настоятеля выпросил прощение (рис. Л. Полторацкой из собрания А. Е. Бурцева)
Смотря на его поступок, другим захотелось побывать в городе-кривосуде; но не так счастливо побывали они. Кто пришел без носа, кто без глаза, кого приведут, кого привезут, и стали все поговаривать: ну, брат, только там хорошо, где нас нет, а нам и на печи тепло.
Заселение Кондуш
Рассказывают, что когда-то очень давно пришел из каких-то далеких мест мужик, прозываемый Варзамай. Род его и до сих пор существует и носит ту же фамилию. Он дошел до того места, где теперь деревня мостовая, лес и глушь в этом месте были страшные, чащи изредка пересекались тропами диких зверей и оленьими, водившимися здесь во множестве. Ему понравилось это дикое уютное место, и он возле ручья, протекавшего в овраге, построил первую хату и тут стал жить.
Он упал на землю (рис. В. Ткаченко)
Раз он отправился в лес по своим делам и зашел очень далеко от своего жилища, запутался в лабиринте елей и вековых сосен и никак не мог выйти. Проходив более двух суток и сбившись окончательно с пути, он упал на землю и дал обещание: если он найдет свой дом и не погибнет в этой глуши, то построит часовню во имя Николая Чудотворца и закажет написать его образ. Только что он произнес свой обет, как услышал далеко где-то голос петуха, разносившийся по заре. Забыв свою усталость, мужик идет на голос петуха и скоро узнает знакомые места. Он уже был невдалеке от своего дома.
Постройка часовни (рис. В. Ткаченко)
Не откладывая данного обета, Варзамай выбрал высокий холм близ ручья и занялся постройкой часовни. Скоро часовня была готова, но иконы Святителя нигде и никак не мог заказать. Проходит год или два, но иконы нет в часовне. Но в один ненастный вечер глубокой осени, когда все семейство Варзамая ложилось уже спать, кто-то постучал в окно его избушки и просил приюта. Мужик пустил в избу нежданного гостя. Оказалось, что это был старик почтенной наружности и, к удивлению хозяина, не только неозябший и необмокший, несмотря на дождливую и холодную погоду. В разговорах старец сказал между прочим, что он живописец. Этого-то и ожидал Варзамай. Он тут же подрядил живописца написать икону святителя Николая. Старец согласился и тут же принялся за работу. К утру икона была готова. За работу незнакомец взял три горошины; за деньгами же обещался зайти в другой раз, но с той поры около благочестивого первого поселенца стали группироваться и прибывать новые выходцы, чему много способствовало то, что образ, написанный незнакомцем, стал источать чудеса, и слава о нем разнеслась далеко по окрестности. Теперь на том же самом месте построена новая часовня, окруженная тенистой рощей, считающаяся народом за святыню. Образ Николая Чудотворца вынесен в местную церковь. На месте жительства Варзамая находится полуразвалившийся дом без потолка. Предание говорит, что и тот дом четвертый.
Старец принялся за работу (рис. В. Ткаченко из собрания А. Е. Бурцева)
Рассказ о лешем
— Таким обыкновенным рассказам не верить, так чему же и верить? Прежде еще не такие дела бывали: ух, только подумаешь, так кожу обдирает.
Ты, дядя Василий, поди, много знаешь страшного-то? Расскажи, пожалуйста.
— Какое много, кое-що знаю.
— Расскажи, Василий Александрович, нам що-нибудь.
— Ну ладно, расскажу вот я про свово родителя, как он мне Святки проводил да с лешим шушукался. Дело было в Святки, на пятый день Рождества Христова я вздумал, гыт, опустить мельницу на Васильев день, христианам муки помолоть. Оделся, гыт (вместо «говорит»), в шубу и пошел. У нас, гыт, в тот вечер была посиденка, робята-то то и кричат, гыт, не ходи, дядя Александр, смотри, леший шапкой по голове помажет. Как это они сказали, я, гыт, и сказал: «Я лешему-то, гыт, сам рога переломаю». А баба, услыша — гыт с печи, що говорит муж-то ее, и молвила, гыт, ему: «Благословесь хошь, Лександр, иди-то, ведь Святки типерь, мало ли що может наблазнить? [14]» Я, гыт, был немножко выпивши, изругал их всех трусами и пошел, гыт, на мельницу. Иду, гыт, себе и в ус не дую, що может поблазнить. Выхожу за деревню и в думушке не думаю що-нибудь нечистое. Подхожу я, гыт, так к бане и только хотел, гыт, пройти, вдруг двери-то в бане как хлопнут, так що вся баня-то и запрыгала. Я и подумал, гыт, это, наверно, банника леший донимает, постой, гыт, я ево выручу, и подошел к бане. Хотел отпереть защевку-то (запор), да не тут-то было, я давай толкать ногою, щобы отворить дверь-то, но тоже, гыт, ничего не мог поделать и уперся из всей силы плечами, дверь трещит, но не отворяется, гыт.
Вдруг я и слышу, що леший-то стонет, погоди, гыт, я тебя уважу, и опять,
