гыт, давай плечами-то отворять двери-то, опять слышу, леший во как прохрипит, но не поддается. Я, гыт, плюнул да и пошел ужо, гыт, тебе, леший, я шею-то накостыляю. Прихожу, гыт, на мельницу (на столбянку), опустил (вынул из-под колес и машин подставки) ее и покуриваю себе, гыт, как ни в чем не бывало. Вдруг, гыт, слышу, що под мельницею-то кто-то свистит, да так резко, що тебе рожок нашего пастуха Ваньки, куда, гыт, ему еще до этого. Свистит, гыт, это он, леший-то, а я думаю: свисти, я ведь не испугаюсь. Посвистал, посвистал это так, да и замолол. А я думаю, леший-то хайло-то, видно, надорвал.
Давай толкать ногою, чтобы отворить дверь (рис. Л. Злотникова)
На камне Алатыре стоит крест (рис. Л. Злотникова)
Ан и ошибся я, гыт, он это воздуху-то пыхал да пыхал, да как дунет в машины-то мельницы, ну, думаю, леший взялся уж за дело мельничье, так не быть, гыт, добру. А машины-то, гыт, машины как замахают, так що кругу не знать. Ну и полез я с мельницы-то долой, гыт, да и давай отворачивать, так що силушки уж не стало, а мельница все ещо вертится. Ну, думаю, гыт, заохотился, видно, бес-то. Тут-то я припомнил, що от лешего можно отговориться; я давай читать заклятье на лешего: «На море, на океане, на острове Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь, на том камне, Алатыре, стоит крест, крестом крест человек родился, крест водрузился, а сатана связался, Бог прославился. Замыкаю свой заговор семьюдесятью семью замками, семьюдесятью семью цепями, бросаю ключи в Океан-море, под бел-горюч камень Алатырь. Кто мудреней меня взыщется, кто перетаскает песок из всего моря, тот освободит лешего». Только що я проговорил, гыт, хайло-то у лешего равно кто глиной замазал, он заскрежетал зубами и давай опять пыхать в себя воздух-то, гыт. А я в то время успел-таки запереть мельницу-то. Ну, теперь, думаю, леший, я с тобой-то хоть в рукопашную пойду. Только, гыт, я это подумал, как вдруг, гыт, леший-то побежал, да как схватит у меня с башки-то шапку, да дери, да дери от меня, так ведь, гыт, и убежал.
«Схватил у меня с головы шапку да деру» (рис. Л. Злотникова)
Прихожу, гыт, я домой, так и ковды[15] увидали, що у меня на башке-то нет шапки, то и спросили меня, гыт: «Где шапка у тебя, дядя Олександро?» — «Леший унес». Все захохотали и умолкли. Я себе лег на печку, да и думаю, гыт: как я-то прозевал, на ко леший шапку унес. Встал я утром, гыт, да и налаживаюсь в город (Вологду) ехать, купить себе новую шапку. У меня опять, гыт, спрашивают: «Куда ты, дядя Олександро, шапку-то девал?» — «Да леший унес, я ведь, гыт, вам говорил». Все стали расспрашивать, как это такая оказия случилась. Ну, гыт, я им рассказал. Я уж решил, що мне не придется больше носить мою шапку. Думаю, леший унес, так отдаст ли назад. Еду, гыт, это я в мясное заговенье к теще барана доедать (обычай), подъезжаю к Бревновскому отводу и вижу, гыт, на отводу-то, гыт, висит моя шапка. Ну, я, гыт, и сказал: «Видно, лешему-то тяжела показалась моя шапка-то?» Взял свою шапочку, надел, гыт, на свою башку и поехал, гыт, к теще барана доедать. Ведь пошутил леший-то, гыт, над шапкой, да отдал. Верно, верно, гыт, люди, ковды що потеряют, то просят черта: черт, черт, черт, поиграй да отдай.
— Неушо это правда, дядя Василий?
— А що мне врать-то? Ведь не деньги брать.
Другие все соглашаются, что это правда. Какой паре он был небоязливой-то, слышатся замечания крестьян.
Записано Аристарховым Вологодской губ.
Привожу подлинный рассказ содержателя Дьяконовской земской станции Николая Николаева Малкова.
«Уже начинало темняться, когда я подъезжал к деревне Дьяконову. Въехав в паскатину[16], я пустил лошадь шагом. На досуге достал кошелек с табаком и стал набивать трубку. Вдруг лошади остановились, я оглянулся, какой-то пьяный мужик держал за подоузд коренника.
— Эй, прохожий человек, что тебе надобно, отваливай! — закричал я на него, подбирая вожжи.
Я всю ночь бредил (рис. Л. Злотникова)
Мужик не отходил. Я рассердился.
— Отваливай же, говорю, нет, держись! — Я огрел мужика кнутом. Послышался какой-то стон — мужик исчез. Вдруг над моей головой послышался страшный шум. Кони зафыркали и шарахнулись в сторону. Я едва не вывалился из саней. В воздухе бешено пронеслась тройка, которой правил тот самый мужик…
Не помню, что было дальше, потому что я тут же лишился памяти. Очнулся лишь на другой день у себя в постели, и жена уверяла, что я всю ночь бредил».
Рассказ пономаря
Пришли мы с батюшком Рождество славить к колдуну Ивану Степанычу. И только мы вошли, братец ты мой, в избу, видим: никого нет; не успели и перекреститься, вдруг с напыльника[17] полетели на нас поленья. Мы испугались, подхватили свои пожитки да дралова. Выбежали на мост да и кричим: «Степаныч, Степаныч». А он со двора откликается. «У тебя кто-то кидается дровами с напыльника», — говорим мы на его приглашение войти в дом. «Ах они, черти лысые, я вот им дам работу». Взял потом лукошко семени и рассыпал по двору: пусть их подбирают. После этого пригласил в избу, выставил штоф водки, кулебяку, и порядочно угостились.
И порядочно угостились (рис. Л. Злотникова)
Был один колдун, который раздавал пастухам приводы для скота. Один паст ух по имени Василий и обратился к нему дать привод. Колдун дал ему зайца и велел каждое утро выпускать его на место, куда он желает, чтобы вышли коровы. Пастух так и делал. В одно время старушка и говорит ему: «Васька, что ты не ходишь с коровами-то?» А он спроста и скажи: «У меня заяц пасет». Разгорелось в старушке любопытство посмотреть его, этого зайца, и каждый день пристает к Василию показать зайца. Как-то вечером Василий приносит зайца в избу старухи, но не успел он выпустить из рук, как он кидается в переборку и разбивает там горшки, кринки, плошки — одним словом, все, что
