Официант тут же услужливо открыл пробку и налил в небольшой фужер. Как учили — сорок граммов. В мгновение ока в посудину со «Столичной» полетели и кубики льда.
Русский турист в гневе вылил водку на пол и стал жестами объяснять, что желает выпить полный стакан водки.
— Полный! Андестенд? — после долгой речи и размахивания руками спросил он официанта.
— Ес, ес, — закивал тот со счастливой улыбкой и хотел было уже бежать выполнять заказ.
Но русский поймал его за пуговицу и объяснил ещё раз, что он хотел бы выпить до краев наполненный фужер.
— Ес, ес, — снова повторил официант и кинулся в сторону кухни.
Через пятнадцать секунд он спешил к столам нового русского с… огромным фужером. Он ловко поставил посудину на стол, лихо взял бутылку с водкой со стола и, услужливо улыбаясь, налил в бокал ровно сорок граммов.
Надо было видеть глаза нашего соотечественника. Он резко встал, оттолкнул официанта, взял бутылку, сам наполнил огромный фужер до краев и на глазах официантов, которые раскрыли рты от удивления, осушил все до дна. Затем взял маслинку и, как жонглер подкинул её прямо себе в рот. Пожевал, выплюнул косточку. Снова потянулся к бутылки и снова наполнил фужер до краев.
Из кухни, дабы понаблюдать за убийственным трюком, выскочили все повара и их подручные. А русский, снова, не поморщившись, выпил содержимое бокала и поставил его на стол. Бутылка была пуста. Натренированным жестом забросил в рот несколько оливок и, кивнув в сторону нетронутых блюд, спросил:
— Ну, так хау мэни за весь тайбл?
Искоса взглянув на принесенный счет, он достал из кармана шортов толстую пачку долларовых купюр, перемотанную резиночкой от бигудей, отсчитал положенные две с половиной тысячи баксов за ужин и добавил ещё пять сотенных бумажек на чай. Вздохнул и с недовольным видом сказал самому себе:
— Следующий раз в Сочи поеду. Там публика намного понятливее…
PS.
Не заходя в номер российский турист направился на пляж. Там встретил соотечественников, ещё выпил с ними и уснул. Проснувшись понял, что оставшиеся почти семь тысяч долларов из его кармана исчезли. Новое знакомые стали его успокаивать, на что он крайне удивился: «Что вы волнуетесь? Похоже на Сочи! Теперь хоть будет о чем вспомнить!»
1997 г.
После производственного совещания, на которое были приглашены все бригадиры сборочного цеха, руководители трудовых рабочих коллективов решили спрыснуть это знаменательное событие. Не так часто всех собирали вместе в одном зале и уж совсем редко приходилось посидеть и посудачить за одним столом. Поэтому с полсотни бригадиров после совещательного мероприятия гурьбой двинулись к бывшей заводской столовой, которая, которую с приходом в Россию рыночных отношений переделали в кафе под названием «У заводской проходной» и стали разливать водку в пластмассовые стаканчики, что во времена застоя строго воспрещалось.
Дюжина столов в один миг была сдвинута в один ряд, от стойки буфета, до самого выхода, и по нему, словно по конвейерной ленте стали передвигаться тарелочки с хлебом и недожаренными котлетами, летели до верху наполненные стаканчики с «Русской».
После третьего тоста зашел разговор о богатырях русских. О тех, кто много пьет, никогда не пьянеет и к тому же успевает план выполнять.
— Наш сплоченный коллектив, — хвалясь, сказал бригадир отделочников Пластелинов, — как-то после празднования Нового года целую неделю с утра похмелялся и успевал делать норму.
— Видел я твоих умельцев, — махнул рукой бригадир ремонтников Додиков, — Зато к вечеру твои проходную пересекали на карачках. Тоже мне пьяницы! Вот у меня Пантелеич работает — слесарь с тридцатилетним стажем. И за все время я его ни разу трезвым не видел. И надо признать — мужик всегда твердо стоит на ногах. В этом году — сына своего к нам на производство привел. Так сказать, по стопам отца пойдет. Династию будет продолжать.
Настольный конвейер снова задвигался, и стаканчики передаваемые из рук в руки, стали передвигаться в дальний конец производственного стола.
— Что твой Пантелеич! — сказал Алебастров, бригадир строителей, — Вот мой Евсеич со своей женой уже полгода в раздевалке живут. Каждый трудовой день, как праздник, отмечают и после добраться до дома не могут. Благо дети выросли — самостоятельными стали. А на утро — как огурчики. Она за швабру, уборщицей в раздевалке работает, а он за мастерок. Достоинство такого метода — никогда на работу не опаздывают…
— Все это производственная бытовуха, — вступил в разговор бригадир наладчиков Агапиков, — Никакого трудового героизма. Вот моего наладчика Самохина впору орденом награждать. Как-то с утра в понедельник врезал он пару стаканчиков, а третий не успел — в кузнечном трубопровод лопнул. Пока он с этой трубой ковырялся, лопнула другая и обдала его кипятком. Только он принял лекарство внутрь от ожогов, как поскользнулся в луже — колено вывихнул. Травмированный, ошпаренный, но разводной ключ не бросил, снова к трубе полез. А тут тяжелющий кронштейн отлетел и ему прямо в глаз, который моментально заплыл. Тем не менее, многократно раненый Самохин, устранил поломку в трубопроводе. Пока Самохин лечился в бытовке, я тут же докладную записку начальнику цеха накатал, мол, поощрить наладчика требуется. И начальник, раз такой трудовой подвиг совершен, вызывает Самохина к себе в кабинет. Идем мы с ним вместе. Он заходит, я в приемной остаюсь. Вдруг слышу — шум, гром… Как потом оказалось, это Самохин на телевизор «Панасоник» налетел.
— Пьян уже был в дымину?
— Нет, больное колено подвело. А Самохин — полный трезвяк. Как и не пил ничего.
Один из бригадиров вдруг поднялся и сказал:
— Нет, мужики, нам до кузнечной бригады ещё далеко, — взявший слово посмотрел в сторону огромного детины, который сидел в конце стола около самого выхода, часто вздыхал и, когда перед ним оказывался стаканчик, одним глотком осушал посудину до дна. — Им зарплату уже третий месяц не платят, другие бы забастовку объявили, а они всегда под хмельком и никаких претензий.
— На что же вы живете? — стали интересоваться бригадиры.
— Бутылки сдаем, — хмуро ответил здоровенный кузнец.
— А бутылки то откуда?
— Откуда же им взяться — порожняя тара…
— И сколько же на них можно заработать?
— В этом месяце на каждого вышло столько, сколько когда-то в заводской кассе получали.
Все молча стали пересчитывать, сколько же денег тратится кузнецами на водку, дабы после сдачи пустых бутылок получить сумму равную тарифной ставке.
Когда конвейер задвигался в пятый раз, доставляя двухсотграммовые стаканчики по назначению, во главе стола вдруг оказался заместитель начальника цеха.
— А что мужики, не провести ли на конкурс на самого стойкого потребителя горячительных напитков. Приз победителю — пятилитровая бутылка «Смирновской».
— Все бы тебе шутить, Пал Кузьмич! — зашумели бригадиры.
— Да какие могут быть шутки! Я тут по счастливой случайности послушал ваши героические рассказы, как вы и ваши подопечные в нестандартных ситуациях планы выполняете и с работой справляетесь, и подумал, какие ж стойкие люди у меня в цехе трудятся. Тем более, заметьте, какая несправедливость получается. Лучшим актерам — «Оскаров» выдают, телевизионщиков «Тефи» награждают, писателей «букерами» и другими премиями обсыпают. А чем мы, рабочие, хуже интеллигенции? Пусть и у нас приз будет пять литров «Смирновской» в хрустальной бутылке и фотография в заводской многотиражке.
— А ведь дело говорит Кузьмич! — сказал Алебастров, — о рекордах рабочего человека совсем стали забывать. Стахановское движение уже не в моде оказалось. Про знатных ткачих забыли, про бамовцев… По «телеящикам» только о себе и трезвонят…
Словом, согласились с инициативой заместителя начальника цеха и постановили: учредить приз «За волю к труду».
Через месяц в торжественный день хрустальная пятилитровка с водкой была вручена кузнецам. В этот же день все были рассчитаны. И хрустальная посудина заняла место не в цеховой комнате трудовой славы, а в комиссионном магазине.
И как ни настаивало начальство, конкурс больше не проводился. Сами рабочие его и похерили…
1997 г.
Каждое утро Надя заходила во двор овощного магазинчика, что на Электрозаводской площади, выбирала из груды мусора дощатый ящик из-под соков или компотов и несла его к подземному пешеходному переходу. Она ставила ящик рядом с входом в переход со стороны станции метро, усаживалась на него и протягивала руку. Когда я спешил, дабы не опоздать к восьми часам на работу, Надя уже вовсю трудилась.
Я часто задавался вопросом: сколько ей лет? Но после неудачных попыток в игру «веришь — не веришь» понял: Надя — женщина возраста совершенно неопределенного. И по её лицу просто невозможно было определить, какому поколению выпала честь её содержать в своих доблестных рядах: то ли шестидесятников, то ли семидесятников. Правда, сама Надя в порыве редких откровений утверждала, что родилась она во времена славной афганской войны. Впрочем, и я не раз слышал эту байку, когда в очередной раз просаживал гонорар с завсегдатаями Электрозаводской площади и близлежащих дворов.
