попался с поличным. При ближайшем рассмотрении мешки потеряли таинственный вид: они были наполнены остатками от раскроя ценных мехов. И потянулась длинная ниточка от «наивного» Кузьмича к его соучастникам и подмастерьям. Коновозчик прекрасно знал, что он ворует с фабрики и какой его ждет гонорар. Его дружки, рабочие предприятия, честно предупредили Кузьмича:
— Ты мешки вывозишь, а мы продаем. За каждую партию получаешь наличными. Согласен?
— Как не согласиться. Деньги в хозяйстве всегда пригодятся!
О бдительности вахтеров мы подробнее скажем ниже. Но даже пример с незаметным водителем гужевого транспорта свидетельствует о многом. Кузьмич вывез за территорию фабрики десятки мешков с ценным сырьем. Задумай злоумышленник похитить самого директора меховой фабрики товарища Горностаева, он бы и его незаметно вывез на телеге под пустыми коробками.
Скоро Кузьмичу надоело играть второстепенную роль в быстро разрастающемся деле. Уединившись с дружками, он твердо сказал:
— Теперь лоскутом буду распоряжаться я, а вы за каждую партию получаете наличными. Согласны?
Дружки переглянулись, но возражать не стали — как-никак другого удобного транспорта не было.
Если раньше похищенные обрезки песцовых, лисьих, ондатровых, овчинных и других шкур соучастники продавали заезжим спекулянтам, то теперь Кузьмич решил организовать скорняжную мастерскую. В просторном частном доме коновозчика мастера службы быта по вечерам начинали вторую трудовую смену. Одни подбирали лоскуты по виду и форме, другие сшивали их, третьи — кроили, четвертые шили модные мужские и женские шубы, шапки, воротники. Сам глава мастерской занимался реализацией товара, а также расчетами с подмастерьями.
При расследовании всех этих махинаций работники прокуратуры и суда столкнулись с почти анекдотическими порядками на меховой фабрике. Вахтеры из вневедомственной охраны прогуливают, выходят на свои посты в пьяном виде, постоянно занимают деньги на опохмеление. В таком горестном состоянии им не до проверок транспорта, контроля за тем, что выносят и вывозят с предприятия.
Любопытная картина открылась взору следователя в шапочном, воротниковом, скорняжно-пошивочном цехах. Отходы сырья, будь то овчина, песец, колонок или ходовой кролик, сваливаются в одну кучу. Лоскут не сортируется и никем не учитывается. Хранится он под открытым небом. Между тем при хозяйском отношении к делу меховые отходы могли бы принести предприятию огромную дополнительную прибыль. Кузьмичовские подмастерья из такого сырья шили дамские манто, которые мало чем уступали изделиям из цельных шкур. Шили они, заметьте, не на первоклассном фабричном оборудовании, а на трех допотопных швейных машинках.
После процесса директору меховой фабрики товарищу Горностаеву пришла казенная бумага с частным определением народного суда в его адрес. В ней администрации предприятия указывалось на возмутительные факты бесхозяйственности и равнодушия к сохранности государственного добра. Однако Горностаев словно воды в рот набрал: на частное определение он даже не соизволил ответить. По-прежнему много меховых отходов на фабрике растаскивается, а остаток по бросовым ценам сдается как утильсырье.
В рассказанной истории есть один поучительный момент, на котором хочется остановиться подробнее. Почему-то случается так, что жуликоватые, но, отдадим им должное, предприимчивые субъекты раньше руководителей предприятий приходят к выводу о том, что так называемые отходы производства можно легко превращать в деньги. С обувной фабрики десятками тонн вывозят на свалку обрезки кож и кожзаменителей. Вблизи изоляционного завода день и ночь не гаснет огромное кострище. В адском пламени горят отходы дорогостоящих лаков и смол, бумага, крафтмешки, цинковые банки из-под лаков и прочее добро. Фабрика электротоваров выкидывает на пустыри розетки, патроны, штепсели, мотки проволоки. И вот уже инициативные жулики шьют из обрезков кож модные мужские туфли и женские зимние сапожки, торгуют на базарах электрооборудованием, превращают цинковые банки в отличное кровельное железо для садовых домиков. На одном предприятии много лет выбрасывали в котлован специальные лампы. И умелец не мог не объявиться. Он разбивал стекло и вынимал из ламп остатки нитей, сделанных из… платины. Молодца задержали, когда он пытался продать более двух килограммов редкого драгоценного металла.
Бесхозяйственность не только наносит неисчислимый урон государству. Она плодит и любителей поживиться там, где плохо лежит.
СО ВСЕЙ БЕСПОЩАДНОСТЬЮ
Товарищеский суд в составе Вьюхина, Мухина и Краюхина при секретаре Котенковой занимает места за столом, покрытым рыжей скатертью.
На скамье перед сценой сидит «подсудимый» — шофер Спиридон Клевакин, детина лет тридцати.
— В нашем славном коллективе — запальчиво говорит председательствующий Вьюхин, — не должно быть случаев алкоголизма. А они у нас есть. Вот он сидит, конкретный носитель! Поэтому мы должны разобрать Спиридона по всем статьям и осудить со всей беспощадностью. Рассказывайте, Клевакин, как было дело…
Стараясь не дышать в сторону обвинителей, шофер скорбно мямлит о том, как в машине заглох мотор и как он, Клевакин, зашел, понятное дело, погреться в закусочную, где не устоял перед тонким стаканом водки. И все бы обошлось, если бы не этот проклятый подсвинок, которого сама судьба несла под колеса.
— Вопросов нет? Кто хочет высказаться?
С обличительной речью выступает диспетчер Спичка — крупный знаток инструкций и законоположений.
— Поскольку Клевакин переступил параграф тридцать первый раздела пятого, пункт «г», я призываю поставить нарушителя к позорному столбу.
Склеротический румянец на лице Спиридона слинял. Угрозу Спички он понял буквально.
— Вместе с тем, — заключает оратор, — позвольте выразить надежду, что подсудимый прочувствует всю тяжесть своего проступка и постарается стать достойным членом коллектива нашей славной автобазы. Он ведь неплохой производственник. Я считаю, что Клевакин может и должен быть образцом!
— Я тоже знаю Спиридона с хорошей стороны, — берет слово слесарь Домкратов. — У Клевакина показатели не хуже других. Он чуткий, компанейский парень. Когда надо скинуться, его рубль, как говорится, всегда первый. А тут в одиночку надрался.
— И мне тоже удивительно, что такой общественник, как Клевакин, проявил себя индивидуалистом, — говорит водитель Осьмухин. — О чем речь, работа шофера трудная. Иной раз мороз так и подмывает с товарищами по рейсу опрокинуть стопку. Особенно под селедочку с лучком. Да… Но с этим нужно бороться!
Последующие ораторы тоже доказывают, что Клевакин, в сущности, не только передовик труда, но и поборник дружбы в коллективе, организатор массовых вечеров и поездок за город, от которых многие не могут опомниться до сих пор.
За всю жизнь в адрес Спиридона не говорилось столько приятных вещей, сколько на товарищеском суде. Сперва он стыдливо краснел, конфузился, но потом приосанился и даже положил ногу на ногу.
Наконец председатель предоставляет последнее слово обвиняемому.
— Я, понятное дело, с честью оправдаю доверие нашего славного коллектива, — заверил Спиридон, — Ну, а насчет индивидуалиста — это зря. Просто поблизости никого не было.
Суд в составе Вьюхина, Мухина и Краюхина при секретаре Котенковой удаляется
