Антология - Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в.

             О, как несчастна Андромаха!
Пирр бедную вдову в отчаянье привел;
                        Парнасский же козел,
            Рифмач, палач Хвостов-неряха
            Расинов снял с нее наряд
Да в сарафан одел китайчатый — и рад.
Катенин, наконец, с ней поступил тирански:
Заставил говорить без смысла по-славянски.

«Коль теплое дадут местечко мне, пойду».
— «Ты заслужил давно претеплое… в аду».

Прохожий! не гордись, мой попирая прах;
                      Я дома — ты в гостях.

Скажите: отчего, как бы назло природе,
Когда писать у нас как будто стало в моде,
Когда писателей размножилось число
И книжки завелись — журналы хуже стали?
На трудный сей вопрос мы просто б отвечали!
Журналы издавать искусством почитали,
                А ныне чтут за ремесло.

Читая брань иных писак,
В них видя злобу, а не шутку,
«Смешно, — сказал один чудак, —
Они идут с Парнаса — в будку».

Романтики кричат: вам дар небесный дан!
Но вы небесный дар во зло употребили:
             Гречанку, Ленского сгубили;
Ввели нас в общество Разбойников, Цыган;
            Взмутили кровию Фонтан;
Черкешенку в водах как будто утопили…
           Нет! мы не любим так писать;
Мы, классики, своих героев не морили:
          Но жаль — не любят нас читать.

          Министр наш славой бы гремел
И с Ко́льбертом его потомство бы сравнило,
                    Из внутренних когда бы дел
Наружу ничего у нас не выходило.

«В огонь, в огонь скорей творения Ослова», —
               Кричал слуге Ослова враг Душков.
«Теперь, сударь, мороз, погода так сурова»,—
Сказал слуга. «Так что ж? В камин их вместо дров!»
               — «Нельзя, сударь!» — «Молчать! Ни слова!»
— «Нельзя». — «Но почему?» — «Творения Ослова
                   Так водяны, что от его стихов
Загаснет и огонь». — «Когда, — сказал Душков,—
Так сильно действуют они противу жара,
Так береги же их на случай — для пожара!»

«Вот мой тебе портрет, — одна жена сказала
Супругу своему, — какой прекрасный вид!
Такого сходного нигде я не видала!
Он только что не говорит!»
— «Как счастлив был бы я судьбою, —
Ей муж сказал в ответ, —
Когда б во всем на сей портрет
Был подлинник похож собою!»

Дивятся многие, что боле дураков,
                                Чем умных в свете;
             Чему дивиться тут, коль свет таков,
Что умные впотьмах, глупцы ж сидят при свете.

Трагедии твои, Мирон, — моя отрада;
Всю справедливость им без лести отдаю:
Ты в них представил нам все бедствия из ада
Столь живо и красно, что плакали в раю.

Вчера божился кум Фома,
Что любит нас он без ума;
Не вижу мудрости совсем в такой задаче:
Безумец может ли любить иначе?

                     На Лизе Фирс женился,
Полгода не прошло, и сын ему родился.
                    Что бедный муж — взбесился?
Нет, с хладнокровием он, сына взяв, сказал:
«Добро пожаловать, хоть я тебя не ждал!»

Вралев божился мне без совести зазренья,
Что прозой он строки одной не написал;
Прочтите только вы его стихотворенья —
Увидите, как он бессовестно солгал.

«Поэты все глупцы», — кричал франт разодетый.
«А вы не стихотвор?» — спросил его Филет.
                                «Нет, право, нет».
                — «Итак, не все ж глупцы поэты».

Ер, буква подлая, служа́щая хвостом,
Полезла на Парнас, писать стихи пустилась;
В журнале завладеть изволила листом
              И всех на нем бранить решилась,
                             Судить,
                              Рядить —
             Ну, словом, хочет умной быть.
             Конечно, буква ер взбесилась.
Ну, правда, надо взять с Языкова пример
             И уничтожить букву «ъ».

Поэтов небольших великий меценат
             И человек в миниатюре —
             Но в этом он не виноват,
                       А только стыд натуре.

Отец его и брат корчемством, грабежом
Составили себе ужасные именья;
А сей пошел от них совсем иным путем:
Не деньги кра́дет он, но дни у провиденья.

Любитель новостей, театра посетитель,
Цловальник предками, но лично капитан,
Шантеров слушатель, плохой нравоучитель,
И взоров, и ушей, и общества тиран.

Сей смертный помрачил сияние короны,
Ум, лучший дар творца, во зло употребил;
Ему дивилися — и гибли миллионы;
Он добродетель пел — и бич Европы был;
Поступками тиран, философ размышленьем,
Величие снискал единым преступленьем;
Им свет опустошась, его боготворил.

В гробе сем тот положен, кто был знатностью, саном украшен;
Важную он оказал всем услугу тогда, как скончался.

В россиянах нет благодарности ни крошки,
Петрополь весь в огне, а у Петра ни плошки.