– Отец не отдаст тебе Пиркко.
– Не о ней. – Янгхаар прикрыл глаза, вспоминая запах женщины, единственной, которая прикасалась к нему так, что внутри становилось тепло. – О второй сестре.
О той, у которой волосы цвета осенней листвы.
– Я слышал, – откинувшись на подушки, Олли прикрыл глаза, – что она умерла.
– Да.
– И это произошло в… тот день.
Он был осторожен, сын Ину. Этот разговор был для него подобен прогулке по синему весеннему льду, который лишь выглядит крепким. Но достаточно неосторожного шага, и лед заворчит, пустит трещины и раскроет черные рты провалов. Каапи, хозяйка водяных коней, коварна. Бессчетны ее табуны. И вечно ищет она новых табунщиков, которые поведут зеленогривых келпи на берега и плотины, начиная паводок.
– Что именно ты хочешь узнать?
Янгхаар пожал плечами.
Его вопрос – его слабость, и хорошо, что человек, который об этой слабости знает, скоро умрет.
– Она… – Пальцы Олли скользнули по узору на кувшине. – Она была очень тихой. Послушной.
– Кто ее мать?
– Рабыня. Отец взял в походе.
Законная добыча.
– Я помню ее. – Олли взглянул на врага сквозь тень ресниц. – Она была красивой женщиной. Ее кожа была цвета сливок. И лицо округло. А глаза – зелены. И волосы что лисий хвост. Мать ее невзлюбила.
Взгляд Олли затуманился.
– Моя матушка была честной женщиной. Достойной. Но она родила семерых, и красота ее пошла на убыль. А отец, пусть и верен оставался клятве, заботился о матери, но часто брал в постель других женщин. Правда, те не оставались в ней надолго. Кроме этой…
Он провел ладонью по куцей бороде темно-бурого цвета. Не вырастет она, не завьется кольцами, как у отца. И не вплетет в нее невеста серебряную ленту.
– Она сумела найти путь к сердцу отца, и как знать, быть может, стала бы в доме хозяйкой.
Янгар кивнул: случалось и такое.
– Но роды подорвали ее здоровье.
Только ли роды? Янгар не задал вопрос, зная, что не получит честного ответа.
И Олли кивнул, благодаря за понимание.
– Он успел пообещать, что признает дочь. И вынес ее к родовому очагу. Матушку это обидело. И, пытаясь обиду ее унять, отец вернулся к ней. А вскоре матушка объявила, что ждет ребенка.
Пиркко-птичка.
Любимая дочь и отрада Ерхо Ину поселилась в Лисьем логе.
– Аану была слабенькой. Мы не думали, что она зиму переживет.
И удивительно, что пережила. Верно, побоялись Ину трогать сородича. Или понадеялись, что все само собой сладится.
Олли замолчал, и, когда молчание его затянулось, Янгар велел:
– Рассказывай.
– Что?
– Все, что знаешь о ней…
Аану. Летняя девочка. Зеленый камень над сердцем, которое все-таки было у Янгара. И сердце это ныло, переполненное непонятной болью.
Но будет ночь.
И сон.
И спокойствие, хотя бы ненадолго.
Я, выбравшись на берег реки, слушала, как поет лес, встречая осень. Вот лист осины, отяжелевший, покрытый позолотой, летит, прорывает тонкую паутинку. Рыдает журавль, прощаясь с землей. И сходятся в бою дикие туры. Земля гудит под их копытами. Ворочается в груде листвы старый еж, фыркает и вздыхает. А синицы, облепившие рябину – гроздья ее полыхали алым, – щебечут о том, что на краю леса вновь люди собрались.
– Какие? – Я протянула руку, и синицы спустились на ладонь.
Люди?
Разные. Много. Считать синицы не умеют, но в голосах их мне слышится беспокойство.
При людях железо. И значит, следом пойдут волчьи стаи, а то и воронье. Воронов синицы боялись.
Удивительно, как переменилась моя жизнь за прошедшие три месяца. И если первый из них прошел будто бы в тумане, то иные два были… странны.
От Тойву мне досталась хижина, стены которой давным-давно ушли под землю, а на крыше раскинулись ковры зеленого мха. Этот дом зарос грязью и пропах кровью, запах которой я ныне ощущала остро. Два дня я пыталась очистить его, боролась с плесенью и кружевом волчьих грибов, с рыжими пятнами ржавчины, что проступали сквозь дверь, с мокрицами и жуками, которые давным-давно прижились в гнилых циновках. Я избавлялась от прелой соломы, поеденных молью одеял, благо подаренная Акку шкура была тепла. Я вычищала из кладовки гниль и перебирала труху лекарственных трав. Пожалуй, они появились в доме задолго до Тойву.
Но хижина упрямо не желала становиться мне домом.
И тогда лес подарил мне Горелую башню.
Какой она была?
Окруженной сетью зачарованных троп. И не человеку по ним ходить – заведет, запетляет, закружит и, опутав, вытянет силы. Будет водить, пока тот, кто дерзнул нарушить покой заклятого места, не отступит. Или не падет к узловатым корням престарелых дубов. Но я, отмеченная Акку, больше не была человеком. И тропа сама легла мне под ноги, потянула, позвала… Куда?
К подножию холма, скрытого в тени леса.
Малинник успел зарастить раны, нанесенные пламенем. И все же я ощущала эхо прежней боли. Земля помнила день, когда был выпущен дикий огонь. И что глодал он не только дом, некогда стоявший на холме, но и саму землю. Что металось пламя, норовя добраться до лесных стражей, жаром иссушая листья. До сего дня старые вязы хранили следы огня. И спешили рассказать мне про давнюю свою обиду.
Люди злые.
Их можно убить.
И даже нужно.
Что осталось в этом месте, помимо ожогов? Оплавленные камни. Несколько ржавых гвоздей, которые земля бросила мне под ноги. Старая стена, затянутая сетью хмеля.
И Горелая башня.
Как она устояла?
Чудом.
Она была невысока, кряжиста и, как показалось мне, построена задолго до пожара, во времена давние, полузабытые ныне. Время слегка накренило ее, но я чувствовала, что башня простоит не год и не два.
Дом?
Когда-то это место было домом.
Дверь сохранилась. И петли отозвались на прикосновение скрипом, словно вздохом. Внутри сумрачно и, должно быть, сыро. Холодно? Я утратила способность ощущать холод иной, кроме того, который поселился внутри. И босые ноги мои считали ступени.
Хрустело стекло.
Желтое и синее. Зачерпнув горсть, я поднесла ладонь к узкому окошку. Солнце плеснуло светом, и стекло на миг превратилось в драгоценные камни.
Ценного в башне не осталось.
Здесь и комната была всего одна, под самой крышей. Зато большая и почти не тронутая пламенем. Прорвавшись в окно, огонь растекся по стенам, оставив черные следы копоти, но затем отступил. И кровать не тронул… и камин… и какой-то низкий стол… табурет…
Подмести надо бы.
И паутину снять.
Я задрала голову. На куполообразном потолке, скрытый под тонким слоем сажи, обитал змей. Черные кольца его сплетались причудливым узором, а ромбовидная голова спускалась к самому окну.
Змей смотрел на меня.
Рисунок.
Всего-навсего рисунок, пусть и сделанный мастерски. Я не чувствовала в нем жизни, но… что-то мешало забыть о змее. И, поклонившись, я спросила:
– Пустишь переночевать?
Несколько мгновений ничего не происходило. А затем Горелая башня содрогнулась и протяжно застонала. Я же поняла: мне разрешено остаться.
– Спасибо.
Змей не ответил.
А у меня появился дом. Он был удивителен, и, пожалуй, впервые за все время с моего рождения я чувствовала себя по-настоящему защищенной. Оттого и покидать его я не желала.
Голод заставил.
Не тот, о котором я старалась не думать, но обыкновенный: я все еще была слишком человеком, чтобы вовсе обходиться без еды. Просто теперь ее требовалось меньше.
Все изменилось.
И, выйдя за пределы зачарованного круга, я долго вдыхала запахи, которых вдруг появилось превеликое множество. Вот серебристый лисий след вьется по поляне. А под ним медной проволокой заячий лежит. И заяц петлял, кружил, силясь обмануть рыжую смерть.
Догонит ли?
Я могу пойти по следу и узнать.
Или могу остаться и слушать голоса птиц, которые расскажут обо всем, что в лесу творится. Вот застрекотала всполошенная сорока, спешит упредить о новой хозяйке.
Обо мне?
Разве у леса бывают хозяева?
В тот раз я дошла до реки. И лещина, выросшая у самого берега, поклонилась старыми орехами. И черничные кусты поспешили поделиться ягодами. Я ела, не заботясь о том, что испачкаюсь.
Кого мне теперь бояться?
Нет больше Ерхо Ину, нет братьев и сестер.
Нет Янгхаара Каапо, которому я подарила новое имя и камень.
И меня, прежней, тоже нет.
Склонившись над водой, я вглядывалась в свое отражение. За прошедшие дни шрам не исчез, напротив, он стал словно бы больше и теперь перечеркивал лицо жирной красной линией.
– Прелестненько! – произнес за спиной кто-то. – Хочешь, волосики расчешу?
Отпрянув от воды, я обернулась.
На тонкой ивовой ветке, которая с трудом-то собственные листья удерживала, сидела девушка.
– У меня и гребешочек есть. – Она показала мне деревяшку с тремя кривыми зубьями. – Прелестненький.
– Кто ты?
– Я и косичку заплести смогу, прелестненько будет. Не бойся. Тебя не трону.
