Я едва успел задуть зелёное пламя свечи, потому что вдалеке, по коридору, мелькнул ответный оранжевый огонёк. Кто это? Почему? Зачем? С чего вдруг, мы так не договаривались!
Мне пришлось прижаться спиной к двери, прекрасно понимая, что бежать отсюда некуда и прятаться тоже. Огонёк неумолимо приближался, обрисовывая тёмный колеблющийся силуэт. Ещё три-четыре шага, и я буду банально пойман на месте преступления. Но в этот момент дверь без скрипа открылась, и чья-то сильная рука сгребла меня за воротник и втянула внутрь…
– Тихо, Никита Иванович, – коснулся моего уха жаркий шёпот Гороха. – Не шуми, авось и пронесёт…
Я чуть было не ляпнул, что меня со страха и так уже почти пронесло, но сдержался. С бо-о-ольшим трудом…
– Свет не зажигай!
– И не собирался. – Я силой воли унял бешено бьющееся сердце, боясь, что стук будет слышен и за дверью. – А вы чего здесь делаете?
– Тебе помочь решил. Да и не спится, честно говоря…
– А ночнушку женскую зачем надели?!
– Не ори, – шёпотом шикнул царь. – Тебя в оконце в таком виде разглядел и решил, что, стало быть, так надо. Коли кто чужой увидит, так решит, будто призрак какой…
– Вон кто-то уже увидел. – Я кивком головы указал на дверь.
– Не, если б видел, так уже назад бы летел, земли не касаючись, да орал нечеловеческим голосом: «При-ви-де-ни-е-е!!!»
– Да не орите же вы, – теперь уже я затыкал рот весёлому государю.
С обратной стороны двери послышалось тяжёлое сопение, мы рассосались по углам. Дверь очень медленно распахнулась, при колеблющемся свете церковной свечи показался характерный козлиный профиль с недощипанной бородкой. Ну правильно, куда ж нам без него, он же у нас один такой на весь город, в каждой дырке затычка…
– Чё, открыто, что ль? Непорядок… Доложить бы царю-батюшке, что стрельцы охрану несут спустя рукава. У нас ить тут меч-кладенец лежал, а ноне он…
– Руки вверх, – негромко приказал я. – Гражданин Груздев, вы арестованы!
Он обернулся, увидел нас с царём, свёл глаза в кучку и рухнул навзничь, где стоял.
– А-ха-ха, бу-бу-бу! – попытался поподпрыгивать Горох, но дьяк уже не реагировал. – Ты чего вредничаешь, Никита Иванович, я ж ещё в привидению не наигрался.
– Зато первый подозреваемый у нас уже есть. Вы слышали, как он сказал, что знает про кражу меча? Ну то есть почти намекнул…
Договорить мне не удалось: только что лежавший пластом Филимон Митрофанович вдруг резво вскочил на ноги, сквозанул мимо нас и опрометью дунул из дверей по коридору с воплем:
– Привидения-а-а!!!
– Стой, дурак! Не шуми, на кол же посажу, ей-богу!
От такого предложения скандальный дьяк обезумел окончательно, ударившись в абсолютно неконтролируемую истерику:
– Спаси-тя-а! Помоги-тя-а! Матерь Божия, Заступница, Царица Небесная, умоли Сына Своего, Иисуса Христа, избавить мя от призрачной напасти, коя меня на кол посадить грозит-ца-а!
Горох кинулся за ним в надежде догнать и образумить кулаком по затылку, а я, не тратя драгоценного времени, зажёг зелёный огонёк свечи и попытался за оставшиеся секунды хоть как-то осмотреть место преступления.
На первый взгляд Яга всё описала правильно: стеклянная витрина, или хрустальный гроб, была взрезана алмазом. Смущала толщина стекла – полтора-два сантиметра. Какой же должен быть камень, чтобы одним движением вскрыть витрину, как консервную банку? На стекле видимых отпечатков пальцев не было. Никаких упавших волосков, брошенного воровского инструмента, забытых в спешке вещей, подозрительных следов на полу, кроме…
– Это что ещё за чертовщина?
Ближе к дверям, чудом не затоптанный всеми, кто здесь толкался вчера и сегодня, виднелся чёткий отпечаток раздвоенного копытца!
– Либо это очень крупная свинья, либо… – призадумался я, когда в комнату ворвался запыхавшийся царь.
– Уходим, Никита Иванович, дьяк психованный по двору кругами бегает, орёт, что мёртвого царя в подвалах видел!
– А вы… а?! – пискнул я, видя, как под его сапогом исчезает тот самый подозрительный след и последняя улика.
– Да что ж ты встал, ровно пень берёзовый?! Бежим же!
Горох почти волоком потащил меня по коридору, потом направо, потом налево, ещё раз направо и тайными переходами вывел к забору.
– Пресвятые угодники! – дружно перекрестились еремеевцы, когда мы оба неожиданно выскочили из калитки перед самым их носом.
– Не святые и не угодники, – чётко поправил я. – Но в целом задание выполнено, тема для размышления есть, рабочая версия тоже. Вы с нами?
– Нет, мне в опочивальню, хватятся, поди, скоро, – помотал бородой царь. – Сроку даю три дня. А до того момента об воскрешении и думать не смей! Найди вора, сыскной воевода-а…
Я хотел ему ответить, но не успел. Еремеев не удержался первым, фыркнув в кулак. Стрельцы подхватили в голос, потому что удержаться от хохота при виде сразу двух взрослых мужчин в женских ночных рубашках просто невозможно. Даже я ржал, не стесняясь и не стыдясь.
Горох, естественно, вспылил, грозился всех казнить, что вызвало, столь же естественно, удвоенный всплеск неуправляемого веселья. Царь плюнул, обещал нам всем показать, но покуда не решил что, а потому, подобрав подол ночнушки, рысью припустил к себе в терем.
Мы же, отхохотавшись, спокойным, размеренным шагом отправились в отделение. Меня опять завалили сеном, и я чуть было не уснул, пока мы добрались до дома. Парни веселились всю дорогу, и не буду врать, что я на них сердился. Вспоминая себя и Гороха в беленьких «пеньюарах», я всё ещё помирал со смеху. Хорошо всё, что хорошо кончается.
Увы, не в нашем случае. Ну, я имел в виду, что у нас ничего не начиналось…
– Митька вернулся? – был первый вопрос, который я задал открывающим ворота стрельцам.
– А то!
– Спит уже?
– Наверное, – ухмыльнулись еремеевцы. – Мы ему тулуп в поруб бросили. Так, поди, пригрелся и спит.
– А с чего вдруг сразу в поруб?
– Дык за драку в кабаке! Никакушного доставили, а с ним ещё троих. Вроде прибалт какой, бледный, степняк узкоглазый да сын гор с вот такенным шнобелем!
Я заскрипел зубами.
– То есть у нас в порубе четверо задержанных?
– Так точно, – радостно осклабились стрельцы.
– А вы в курсе, что один из них – будущий зять царя Гороха?
Бородачи на миг потупились, сдвинули шапки на затылок, а потом дружно решили:
– Лишь бы не Митя, а там… Перед остальными отбрешемся, поди, не впервой!
– Ну, вполне себе милицейский подход, – подумав, согласился я. – Ладно, пусть сидят, жалобы на произвол властей напишут утром, как раз и побеседуем.
– Слушаемся, батюшка сыскной воевода!
Вот и ладушки.
Еремеев лично сопроводил меня в дом, помог снять позорную ночнушку и передал с рук на руки бабке. Яга, отдать ей должное, ни о чём меня не спрашивала, а просто отправила наверх и уложила спать. Подоткнула одеяло, как ребёнку, взбила подушку и даже спела колыбельную:
Баю-баю, баю-бай! Ну-ка, глазки закрывай. А не то придёт волчок И ухватит за бочок. Дам я волку вдоль хребта, Хоть силёнка и не та. Да коленом по зубам, Но тебя ему не дам. Такой мальчик дорогой Очень нужен мне самой. Баю-баюшки-баю, Дай-кось я себе налью. Для здоровья, для души, Для хороших снов в тиши. Баю-бай, а ты, гляди, Меня завтра не буди…
…В том, что она себе нальёт исключительно «здоровья ради», я ни капельки не сомневался, а потому уснул быстро и спал без снов. Просто провалился в тёплую, мягкую темноту и дрых без задних ног, как какой-нибудь сурок-переросток в норке. Разбудить меня можно было бы, наверное, только землетрясением или целенаправленным выстрелом из гвардейского миномёта. Ну если я и преувеличил, то совсем немного, потому что в четыре утра…
