этого, естественно, сначала не знал. Около пяти вечера 5 марта он вернулся вместе с Громовым и Дорошенко в Тарик из бригады, с наслаждением стянул с себя насквозь пропыленную и влажную от пота форму, сходил в душ, переоделся в «гражданку» и собрался идти в дукан за продуктами. Андрей надеялся, что к 8 марта съедутся все бригадные, вернется и Илюха из Эль-Анада, и Володька Гридич из Мукейраса, даст бог, и Леха с Сокотры прилетит, да и все остальные подтянутся – и будет у переводяг самый что ни на есть законный повод сесть за праздничный стол и отметить международный бабский день.
Поскольку из всех бригадных переводчиков Андрей один постоянно жил в Адене, на него, естественно, и пали все хлопоты по торжественной встрече коллег. Обнорский уже предвкушал, как они все соберутся, как сядут и выпьют по первой, а потом не торопясь пойдет неспешный мужской разговор о разных разностях… Ну а потом, уже после хорошей дозы, ребята начнут врать друг другу о бабах, и не важно, что все знают – вранья в рассказе очередного спикера минимум процентов шестьдесят, все равно слушать интересно… Правду говорят, что канун праздника гораздо приятнее самого праздника… И вот этот самый канун предвкушения и был безжалостно порушен Семенычем, который влетел в комнату к Андрею с безумными глазами и выпалил:
– Одевайся в камуфляжку, в бригаду едем!
Андрей недоуменно посмотрел на Дорошенко и спросил:
– Зачем? Ночные прыжки, что ли, решили провести?
Семеныч скривился, как от зубной боли, и перешел почему-то на шепот:
– Какие прыжки, сынок, какие, в жопу, прыжки… Война, похоже, началась…
Собрался Обнорский быстро – да и что там было собирать-то? Запасной комплект формы в вещмешок, пару банок консервов, блок сигарет, бутылку коньяку да разные туалетные мелочи…
Перед отъездом из Тарика Громова, Дорошенко и Обнорского вызвал к себе Главный. Генерал долго молчал. Андрей впервые видел Сорокина таким растерянным и явно не знающим, что, собственно, говорить. Наконец Главный собрался и, хмурясь, сказал по-простому:
– Вы, мужики, давайте там поосторожнее… На рожон не лезьте – ваше место с командиром бригады, и не более того. Поставленная задача ясна?
– Так точно, товарищ генерал, – ответил за всех Громов, но по его невеселому тону было понятно, что ничегошеньки на самом деле не ясно – как себя вести, брать ли оружие, что делать, когда все подойдет к непосредственному огневому контакту.
Видимо, некую двусмысленность ситуации понимал и Сорокин, но что он мог сказать офицерам? Что четких и ясных директив из Москвы не поступило? Легче ли от этого стало бы этим троим, стоявшим перед ним навытяжку? Генерал вздохнул и махнул рукой, скрывая досаду:
– Насчет оружия… и прочего… Действуйте по обстановке… Да, вот еще что. У нас есть данные… не очень, правда, проверенные. Относительно этого батальона в Шакре – там могут оказаться несколько наших… Вполне такое может быть, и вы… постарайтесь, чтобы это как-то поделикатнее, если…
Главный окончательно запутался, от этого разозлился и оборвал сам себя энергичным взмахом руки:
– Ладно, долгие проводы, как известно… Можете идти.
…Дорошенко и Громова из Тарика провожали жены – обе приехали в Йемен к мужьям почти одновременно, вскоре после Нового года. Советники сказали своим супругам, что уезжают на несколько дней на внеплановые КШУ 46, жены сделали вид, что поверили, но у обеих глаза были на мокром месте…
В бригаду приехали уже затемно. Там творился настоящий кавардак, все суетливо носились туда-сюда, получали оружие, патроны и сухпай, о времени выступления не знал даже Абду Салих, взвинченный до белого каления. После короткого совещания советники решили вопрос с оружием – Дорошенко и Громов взяли себе по ПМ и по «эфке» 47. Обнорский же получил полный набор: пистолет, автомат с четырьмя рожками, три гранаты, боевой нож десантника и маленькую аптечку, которая совсем уж направила его мысли в невеселое русло.
Из Красного Пролетария выступили уже за полночь, когда из Адена пришли тяжелые грузовики, в которые полезли солдаты и офицеры, – по штату Седьмой бригаде полагались собственные автомобили и «бээмдэшки» 48, но они существовали пока лишь на бумаге штатного расписания: сроки поставки техники из Союза, как обычно, затягивались и срывались…
Дальше все происходило как в дурном сне. Сначала колонна зачем-то направилась в Салах-эд-Дин – очевидно, чтобы узнать о том, что курсантские роты смогут выступить не ранее чем вечером следующего дня, а Восьмая танковая бригада реально в состоянии поддержать спецназовцев всего лишь двенадцатью машинами – остальные танки были либо вовсе не на ходу, либо не выдержали бы дальний марш-бросок…
После Салах-эд-Дина колонна заходила еще в несколько населенных пунктов с абсолютно уже непонятными целями, но Обнорский, вымотанный нервным напряжением, голодом (дома он даже не успел толком перекусить) и духотой, царившей в набитом под завязку командирском «лендкрузере» (там, как на грех, сломался кондиционер), ничему не удивился. Он впал в полусонное, тупое оцепенение, то задремывая, то просыпаясь на плече такого же прибабахнутого Семеныча. Громов был более собран и деловит – он сидел впереди, рядом с Абду Салихом, и они постоянно о чем-то переговаривались и даже, как равнодушно отметил Обнорский во время очередного пробуждения, оживленно спорили. Андрей вслушиваться в их перепалку не стал (кажется, там дискутировался вопрос о возможности атаковать Шакр с ходу), надеясь снова уснуть и досмотреть красивый сон: ему снилась какая-то женщина в короткой юбке, сидевшая на скамье у осеннего пруда в Москве – пруд Андрей узнал, это было место за недавно открывшимся в столице индийским рестораном, а вот лицо девушки разглядеть не успел – проснулся. По фигуре вроде бы это была Маша, но…
Когда Обнорский задремал снова, картина сна сменилась. Он увидел себя, праздно шатающегося по аэропорту Шереметьево-2. Снова знакомая фигура женщины – на этот раз девушка торопливо шла к прозрачным дверям какого-то служебного входа, уже у самых дверей она медленно обернулась, и Андрей узнал стюардессу Лену из экипажа, доставившего его в Аден. Обнорский бросился было за девушкой, но споткнулся о какой-то чемодан, начал падать, а потом услышал знакомый голос Степаныча:
– Та не пихайся ты, Андрюха, спи мирно… Или ты меня спутал с кем?
Короткие смешки, вспыхнувшие в машине, на мгновение разрядили невеселую атмосферу, но мгновение это быстро прошло – словно спичка вспыхнула и погасла в угрюмой темноте…
До Шакра добрались лишь через день, и все были настолько вымотаны дорогой, что ни о каком «штурме с ходу» не могло быть и речи – в этом варианте,
