стоял совершенно спокойно и с профессиональным равнодушием продолжал крутить ручку камеры.
Лёха некоторое время молча наблюдал за этой сценой.
Потом, не отрывая взгляда от берега, негромко сказал:
— Граббс…
— А? — отозвался тот.
Граббс сидел рядом, тоже по шею в воде, с тем спокойным выражением лица, какое бывает у людей, которые уже пережили сегодняшний день и больше ничему особенно не удивляются. Сигара по-прежнему торчала у него в зубах и травила всё живое вокруг своим вонючим дымом, слегка намокшая и перекошенная набок.
Он прищурился и посмотрел на берег.
— Что это за толстый хрен? — спросил он.
Толстый человек как раз сделал особенно энергичный прыжок на гальке, поскользнулся, не удержался на ногах и сел на задницу. Через секунду он уже вскочил и снова начал что-то возбуждённо объяснять оператору, размахивая руками в сторону торчащего из воды самолёта.
Граббс некоторое время изучал эту картину, потом лениво выдохнул дым и пожал плечами.
— Понятия не имею, — сказал он. — Но, похоже, ему всё нравится.
Тем временем человек на берегу окончательно вошёл в раж.
— Снимайте! — кричал он, размахивая руками. — Ради бога, снимайте, не останавливайтесь!
Толстый человек вдруг остановился, прищурился, закрыл один глаз и поднял руки, сложив пальцы прямоугольником.
Некоторое время он молча смотрел на торчащий из воды самолёт через эту воображаемую рамку.
Потом резко обернулся к оператору.
— Нет, нет, нет! Камеру чуть левее! Чтобы солнце било вот отсюда! И вода вокруг них… понимаете? Чтобы они выглядели как герои, только что вынырнувшие с поля боя!
Он снова посмотрел через сложенные пальцы.
— Великолепно… абсолютно великолепно.
И, уже почти сияя, добавил:
— Фантастично! Это будет второй «Оскар», я вам говорю!
Лёха ещё раз посмотрел на берег, потом медленно перевёл взгляд на Граббса.
— Граббс…
— Ну?
— Как ты думаешь… — сказал Лёха, — нам уже можно вылезать? Мы же настоящие киногерои?
Граббс снова выпустил дым и спокойно посмотрел на камеру, которая продолжала стрекотать, на прыгающего по пляжу человека и на толпу, с интересом наблюдавшую за происходящим.
— Да куда уже спешить, — сказал он наконец.
Крупный человек в тёмном костюме, с круглым лицом и внимательным, почти научным выражением лица, бросил всё и побежал, шлёпая ногами по воде, к торчащей из воды лодке.
— Простите, я Альфред Хичкок, — сказал он, обращаясь к Лёхе. — А что именно вы здесь делаете?
Лёха посмотрел на него, как на полного мудака.
— Видите, вон пропеллер — это такой большой вентилятор, установленный позади кабины, чтобы пилоту не было жарко. И когда он останавливается, мы сразу сильно потеем. Вот принимаем водные процедуры, — адреналиновая накачка отхлынула, и Лёха заржал во всю силу молодых лёгких.
Петти-офицер Граббс, не вынимая сигары изо рта, лениво помахал крупному человеку рукой и тоже заржал в ответ.
— Присоединяйтесь. Вода — сказка!
* * *
«Оскар» же пролетел мимо, и со свистом. Он не смог простить себе до конца жизни, что не оставил эту волшебную плёнку. Британская военная цензура без колебаний её изъяла, решив, что лётчики Королевского флота — герои и не должны появляться на экране по шею в воде, ржущими, с сигарами в зубах и утонувшим самолётом у самого пляжа. Катушку аккуратно упаковали, поставили штамп и унесли навсегда.
Глава 13
Скромная британская пакость
22 июня 1940 года. Аэродром Шорэм, побережье Ла-Манша, недалеко от Брайтона, Англия.
В углу комнаты негромко трещал радиоприёмник. Лёха, Граббс и Хиггинс — их третий член экипажа, настоящий мальчишка девятнадцати лет, ставший стрелком-радистом, — вместе с ещё несколькими лётчиками развалились в небольшом домике на краю аэродрома Шорэм под Брайтоном.
Лёха, конечно, не удержался и первым делом объяснил британцам, что им нужно к логопеду, раз у них с произношением нелады и они не выговаривают все буквы. Место называлось Shoreham и, если верить написанию, упорно превращалось в прибрежную ветчину.
Британцы посмотрели на него с молчаливым осуждением, потом Граббс медленно почесал затылок и сказал, что это, пожалуй, первый случай, когда их родную географию какие-то вшивые австралийцы переводят через колбасную лавку.
Ремонтная служба проявила чудеса героизма, и их «Валрус» снова оказался в строю буквально через пару дней. К ещё большему Лёхиному удивлению жернова бюрократической машины провернулись каким-то загадочным образом и выплюнули их сковородку с крыльями прямиком в 277-ю спасательную эскадрилью на аэродром Шорэм под Брайтоном.
В камине потрескивал уголь. Люди сидели кто на стуле, кто на подоконнике, кто просто на полу, уставившись на коробку с тканевой решёткой, из которой доносился сухой голос диктора.
Голос этот, как всегда у BBC, был совершенно невозмутим. Казалось, человек там читает не про конец Франции, а про погоду где-нибудь в Лондоне.
— 22 июня французское правительство подписало перемирие с Германией и Италией… боевые действия прекращаются… условия вступают в силу…
В комнате стало тихо.
Лёха некоторое время смотрел на радиоприёмник, потом вздохнул и сказал:
— Ну что ж. Лягушатники слились, видимо, война им не подходит по национальному колориту.
После чего в комнате возникло обсуждение политического положения, а радиоприёмник тем временем уже перешёл к новостям о погоде над Британскими островами, словно ничего особенно важного в мире и не произошло.
Граббс некоторое время смотрел на их «Валрус», замерший на поле, потом философски почесал затылок и сообщил Лёхе, что у них, между прочим, самая редкая специальность во всём Королевском флоте.
Они, сказал он, единственный самолёт, который прилетает не на драку, а уже после неё — чтобы аккуратно собрать тех, кто в ней проиграл.
24 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.
Вернер Мёльдерс пребывал в прекрасном расположении духа. Он насвистывал какую-то привязавшуюся весёлую песенку и шёл к штабу аэродрома Ле-Туке лёгким, пружинистым шагом человека, которому мир в данный момент явно нравится.
И надо сказать, было от чего.
Две недели назад, пятого июня, его сбили проклятые лягушатники, и он попал во французский плен. Впрочем, слово «плен» звучало куда строже, чем всё происходившее на самом деле. Французы вели себя словно кошка, виновато изображающая, что понятия не имеет, куда делось мясо с кухни, и были максимально предупредительны к пленному немецкому лётчику. А сыр и вино, надо признать, у них и вовсе были превосходные.
Позавчера, двадцать второго июня, в день подписания перемирия, его отпустили. И прежде чем отправляться
