— Утонешь!
Хиггинс выскочил наружу, перебросил последний ящик и сам перепрыгнул обратно. Лёха освободил трос, удерживающий самолёт. «Валрус» тяжело завалился на бок и начал уходить под воду.
— Жалко, радио эти козлы раздолбали ещё в первый раз, — подумал Лёха.
Тем временем «Валрус», словно выполнив свою работу, тихо, без лишних слов, исчез под водой, оставив после себя только масляное пятно и несколько пузырей, которые всплыли, подумали и исчезли.
Граббс вытер лоб, оглядел добычу и кивнул:
— Ну всё. Теперь мы чистые мореплаватели, флот, едрить твою кочерыжку.
10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.
В суматохе, пока все были заняты спасением имущества и проклятиями в адрес итальянской авиации, из кладовки, где томились пленные, перестали доноситься непристойные звуки, и стало подозрительно тихо.
А потом грохнуло.
Дверь, которую подпирали ящиком с инструментами, вылетела наружу вместе со щепками и облаком древесной пыли. В проёме над палубой показались двое итальянцев.
Усатый, тот, что с честными глазами удивительно умел путать правый галс с левым, держал в руке револьвер капитана. Здоровенную дуру изрядного калибра — такую, что палец в ствол пролезает без сомнения. Монструозное устройство, которое могло служить и огнестрельным оружием, и якорем для небольшой шлюпки, и, при желании, дубиной для доисторических охотников на мамонтов. Револьвер был настолько старым и настолько большим, что казалось, стреляет он не пулями, а ядрами ушедших эпох.
Второй итальянец, молодой, с ужасом посмотрел на пулемёт Хиггинса, сжимая в руке нож для разделки рыбы. Лезвие длинное, изогнутое, явно не для тунца, а для кого-то, кто не успеет увернуться.
— Arrendetevi, cani! Сдавайтесь, собаки! — заорал усатый, наводя на Кокса ствол своего карамультука, из которого, казалось, сейчас вылетит не свинец, а птичка, как у клоуна в цирке.
Кокс обернулся. У него было ровно полсекунды, чтобы дёрнуться.
Прадедушка-револьвер пёрданул ничуть не хуже пушки самого Нельсона. Дымное облако, искры, запах сгоревшего пороха, который, казалось, остался ещё с прошлого века. С двух метров пуля прошла в миллиметре от виска Кокса, оставив на коже кровавую дорожку, и ушла в рубку, где пробила деревянную переборку с такой лёгкостью, будто та была сделана из промокашки. Дыра на входе выглядела аккуратно — сантиметров пять, не больше, — но на выходе из переборки вылетела половина квадратного метра с роем щепок, словно кто-то выстрелил из дробовика по фанерному забору.
Кокс рухнул на палубу, хватаясь за висок. Не от боли — царапина, ерунда, — а от контузии, от этого чудовищного грохота, от того, что мир на секунду перестал существовать, а потом собрался обратно уже с другой геометрией.
Граббс шагнул вперёд, схватил усатого агрессора за шиворот и с хрустом приложил его головой о мачту, на секунду замер, будто прикидывая, что с этим добром делать дальше. Итальянец обмяк, револьвер выпал из руки и с глухим стуком покатился по палубе.
— Не пора ли тебе освежиться, — пробормотал Граббс без особой злобы.
Он перехватил пленника поудобнее, развернулся и, не утруждая себя лишними церемониями, одним движением отправил его через борт. Тело коротко шлёпнуло о воду, подняв брызги, и исчезло за кормой, оставив после себя только круги на поверхности.
Молодой итальянец с ножом бросился вперёд, целясь туда, где лежал командир. В его глазах была та смесь ужаса и решимости, которая делает человека опасным, даже если он вчера просто вязал узлы и трескал макароны.
Хиггинс стоял шагах в десяти. У пулемёта. И он рывком развернул адскую машинку и нажал гашетку.
Очередь вышла короткая. Но с десяти метров. Для двенадцати и семь десятых миллиметра это можно считать в упор.
Три пули. Первая вошла в грудь, вторая — в живот, третья ушла куда-то в сторону головы. Они сделали своё дело так, как это умеют делать только крупнокалиберные пули. То, что было человеком, перестало им быть сразу и безвозвратно. Мгновенно. Без крика, без паузы, без того драматического замедления, которое показывают в кино. Просто — была фигура, и вдруг её не стало. Точнее, она стала чем-то другим. Чем-то, что не имеет формы, не имеет смысла, не имеет ничего общего с тем парнем, который секунду назад махал тут здоровенным ножом.
Это нечто снесло в секунду за борт.
Хиггинс застыл. Пулемёт в его руках дрожал мелкой, нервной дрожью. Он смотрел, и его лицо приобрело подозрительный оттенок.
Он выпустил пулемёт, повернулся к борту.
И его вывернуло. Долго. Так, что желудок, казалось, пытался покинуть тело через рот, чтобы больше никогда не участвовать в таких сценах.
Граббс постоял секунду, глядя на происходящее, потом отряхнул руки, словно избавляясь от лишнего груза, и повернулся обратно к Хиггинсу.
Он посмотрел на Хиггинса, и его лицо пыталось изобразить бодрость, но бодрость никак не лезла в то выражение, с которым обычно смотрят на последствия работы крупнокалиберного пулемёта в кокпите кораблика.
— Ничего, — сказал Граббс голосом, который ломался где-то на середине. — Ничего, Хиггинс. Ты… это… Он бы его зарезал. Вон ножище. Ты спас командира. Ты красавец, салага…
Хиггинса вырвало снова.
Кокс, шатаясь, поднялся. Висок был залит кровью, на щеке красная дорожка, но рана оказалась царапиной — ещё полсантиметра в сторону, и разговор был бы другим. Он подошёл к Хиггинсу, молча оттащил его от пулемёта.
Потом положил руку на плечо стрелка, который сейчас больше походил на человека, которого только что вытащили из воды после долгого пребывания под ней.
— Спасибо, — сказал Кокс коротко. — Буду обязан.
Хиггинс кивнул, не поднимая головы.
— Ну что, — сказал Граббс, оглядывая поле боя. — День оказался продуктивным. Как насчёт по полглотка?
— Граббс! Вчера же всё допили, — удивлённо произнёс Кокс, подозрительно уставившись на штурмана.
— Да чего тут пить-то, так, прочистить горло итальянской бурдой! — Граббс вытащил из-под каната бутылку с плескавшимся внутри содержимым подозрительно жёлтого цвета.
— Ослиная моча? — Кокс принюхался и, видимо, удовлетворённый запахом, сделал приличный глоток из горла.
— Только для ценителей подобной терапии! — нервно заржал Граббс, пытаясь спасти бутыль из лап командира. — Вполне приличное лимончелло!
Хиггинсу влили почти насильно.
10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.
Кокс сначала даже не понял, что именно его зацепило. Всё вроде бы шло своим чередом — ветер слегка отошёл, и, приведя люгер остро к ветру, они взяли курс прямо на Мальту, по крайней мере так утверждал Граббс. На палубе, у мачты, Граббс
