без дела, но и не требовали от экипажа героических усилий, неторопливо тянул нашу шаланду на юго-запад. Сзади, на длинном канате, послушно волочился «Валрус» — теперь уже просто груда алюминия, полотна и надежд, которая держалась на плаву с упорством, достойным лучшего применения. Вместе они двигались по морю медленно, но с достоинством, напоминая почтенную пару, вышедшую на прогулку и никуда не торопящуюся — потому что торопиться им уже просто некуда.
Небольшой экипаж нашего люгера был занят делом.
Кокс спал в кокпите беспробудным сном человека, который отстоял свою ночную вахту и теперь имеет полное право некоторое время не замечать ни рассветов, ни закатов, ни сокамер, ни прочих членов экипажа. Он лежал на брезенте, прикрыв лицо шлемофоном, и дышал так ровно, будто вообще никогда в жизни не просыпался.
Хиггинс возился на носу люгера с пулемётом, перетащенным с «Валруса». Он открыл крышку затворной коробки «Виккерса» и, высунув язык, ковырялся в его внутренностях с видом хирурга на сложной операции. Вокруг валялись промасленные тряпки. Пулемёт относился к этому философски — он был его единственным крупнокалиберным другом в этой компании, второй приятель остался пока в привязанном на верёвке самолёте.
Граббс стоял на дежурстве, придерживая румпель и одновременно умудряясь работать ножом для разделки рыбы.
Заодно с управлением судном он решал важнейшую стратегическую задачу — что будет на завтрак. Остатки легендарного тунца, пойманного при крайне сомнительном стечении обстоятельств, включавшем обман, рукоприкладство и эксперимент с говорящей рыбой, лежали на доске перед ним, и Граббс разделывал их со сосредоточенной важностью.
Нож мелькал в его руках, куски получались неровными, но щедрыми, и вся эта процедура напоминала ритуал, смысл которого понятен только посвящённым.
— Хиггинс, — крикнул Граббс, не отрываясь от процесса, — будешь сегодня рыбу?
— Буду, — буркнул Хиггинс, вытирая руки промасленной ветошью, не забывая и штаны. — Только соли клади поменьше, а то, похоже, ты влюбился. Снова пересолишь, и придётся тебя самого на колбасу пускать, а это чревато — подохнешь от твоей проспиртованной туши.
— Вычеркиваю разговорчивого товарища из списков на завтрак! Ты просто не понимаешь высокой кухни, — наставительно произнёс Граббс, отрезая очередной ломоть.
— А что ты хотел? Море, небо, свежий ветер, пойманная моими руками рыба, — Граббс сделал паузу, чтобы оценить собственный пафос, — лучшие рестораны твоего грязного Ист-Энда этого Лондона обзавидуются. Вот только виски жалко, вчера допили.
Хиггинс хмыкнул и вернулся к пулемёту.
Пара итальянцев была утрамбована в крошечную каморку, которая раньше служила для хранения сетей и воняла так, что даже бывалые рыбаки предпочитали держаться от неё подальше. Теперь же это помещение исполняло роль камеры предварительного заключения — тесной, душной и, судя по звукам, которые оттуда доносились, крайне непопулярной среди постояльцев. Они явно сожалели, что решили связаться с английскими собаками, которые оказались слишком крупными для их зубов.
Кокс, наконец, приподнял шлемофон, закрывающий обзор, прищурился на солнце, которое уже поднялось над горизонтом, и оглядел владения. Шаланда шла ровно, ветер надувал паруса, «Валрус» послушно тащился позади, Хиггинс возился с пулемётом, Граббс резал рыбу и рулил одновременно — картина была настолько идиллической, что в неё трудно было поверить.
10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.
Итальянский «Фиат», рассмотрев эту идиллию с высоты, с видом хищника, заметившего, что обед не только не убегает, но и вообще никуда не торопится, зашёл со стороны солнца. Пилот, судя по манере, был человеком опытным и знал, что главное в атаке на такую малоподвижную цель — не торопиться. Первая очередь пришлась точно по «Валрусу» — пули рванули обшивку, добили остатки мотора, срезали антенну и вообще высказали всё, что думают о гидросамолётах, которые таскаются на буксире посреди военного моря. Пули прошили корпус, распороли днище, и внутри что-то обиженно чавкнуло, после чего вспыхнуло уже без всяких сомнений.
«Фиат» прошёл низко, почти над самой водой, так что можно было разглядеть белые круги на крыльях, в которых чернел странный значок, и ушёл вверх, разворачиваясь для следующего захода с ленивой грацией удава, который знает, что торопиться ему некуда.
Хиггинс звякнул пулемётом, судорожно приводя его в чувство.
«Фиат» зашёл во второй раз — ровно поперёк курса, красиво, с тем расчётом, чтобы сначала утопить гидросамолёт, а затем заняться буксировавшей его шаландой.
Хиггинс нажал гашетку.
«Виккерс» тут же взбесился, задёргался в импровизированных креплениях, как пьяный медведь на свадьбе, и выдал очередь, которая описала в воздухе нечто сложное и малоосмысленное. Пули разошлись чёрт-те куда — часть ушла в воду, часть — в небо, часть, вероятно, просто исчезли в пространстве, но несколько двенадцатимиллиметровых аргументов всё-таки прошли прямо сквозь итальянский аппарат, моментально вызывая несовместимые с полётом изменения. А парочка из них пронеслась слишком близко к кабине, вызвав у пилота крайне неприятные физиологические последствия.
Этого хватило.
Пилот дёрнул машину вверх, резко вышел из атаки, и «Фиат», завалившись в сторону, вильнул хвостом и ушёл вверх с таким оскорблённым видом, будто ему только что испортили тщательно запланированный завтрак.
— Так тебе, гад! — заорал Хиггинс и с чувством стукнул кулаком по пулемёту, который от такого обращения обиженно звякнул.
«Фиат» дёрнулся, потянул за собой тонкую струю дыма, развернулся и пошёл в сторону Сицилии — без прежней уверенности, но с явным желанием оказаться подальше от этого странного и упрямого люггера.
«Валрус» качнулся, будто прикидывая, стоит ли держаться на воде дальше, и начал заваливаться на бок — с усталой основательностью ветерана, который своё отлетал и теперь имеет полное право лечь и больше никуда не торопиться.
— Живо! Второй пулемёт тащите! Пулемёт второй! — рявкнул Кокс, пихнув Граббса.
Они вдвоём подтянули раненый самолёт вплотную к шаланде.
Хиггинс, не тратя времени на размышления, перемахнул на тонущий «Валрус» с грацией крупного животного, которое уже не разбирает дороги.
С матом и полной уверенностью, что иначе останутся с голыми руками, он выдрал оставшийся пулемёт из креплений и перекинул его в лодку.
— Ленты! Оставшиеся там патроны! — рявкнул Кокс, наматывая трос на швартовую утку.
В кабине уже плескалась вода. Хиггинс нащупал ящик с патронами, дёрнул, вырвал его и, волоком дотащив до борта, швырнул на шаланду.
— Ловите!
Граббс принял, пошатнулся, но устоял и с глухим стуком поставил ящик на палубу шаланды.
Второй ящик пришлось вытаскивать уже из воды — прохладной и по колено. Самолёт качнулся, вода пошла выше.
— Давай же… — процедил Хиггинс и рывком выдернул его.
— Хватит! — крикнул Кокс.
