просить будете, чтобы он не такой большой был.
Море выслушало, подумало и решило не вмешиваться.
Клёва не было.
Совсем.
Ни намёка, ни дрожания лески, ни случайного шевеления, которое можно было бы принять за рыбу с богатым внутренним миром.
Минут через двадцать Граббс, оценив обстановку с присущим ему философским подходом, решил, что рыба никуда не денется, а вот сон — это вещь конкретная. Он удалился на нос, устроился в тени брезента и почти сразу провалился в сон с видом человека, который сделал всё возможное и теперь ждёт результата.
Кокс и Хиггинс к этому времени уже окончательно выдохлись от бессмысленного ворочания паруса. Они ещё пару раз попытались изобразить борьбу за ход, задевая ногами колокольчики на удочках Граббса, вызывая ложные надежды и раздражение у самих себя.
В итоге оба рухнули на палубу — не столько легли отдохнуть, сколько капитулировали перед жарой, безветрием и полной бесполезностью своих усилий. Лёха некоторое время просто лежал, раскинувшись на спине, глядя в выцветшее небо, где не происходило ровным счётом ничего, затем лениво повернул голову в сторону кормы, задержал взгляд на удочках, потом на спящем в тени брезента Граббсе, и на лице его постепенно появилось выражение, которое обычно означает, что сейчас станет значительно веселее.
— Хью, — негромко сказал он, даже не поднимаясь, — смотри внимательно. И как я свистну, буди нашего ловца морских гадов!
Он поднялся, осторожно перебрался к корме, присел за планширом, чтобы его не было видно, и ухватился за леску.
Сначала осторожно потянул, будто проверяя, есть ли там вообще жизнь, затем сильнее, уже с интересом и азартом, а потом и вовсе дёрнул от души, вкладывая в это движение всю накопившуюся за день скуку, злость на безветрие и общее недовольство судьбой. Колокольчик на удочке сначала звякнул коротко и как будто неуверенно, но затем разошёлся и зазвенел уже по-настоящему — звонко, настойчиво, с тем самым обнадёживающим звуком, который для голодного экипажа звучит почти как приглашение к ужину.
Не просто звякнул, а зазвучал, как колокол надежды.
Хиггинс подскочил мгновенно, ухмыльнулся и рванул в нос лодки.
— Граббс! Клюёт! Граббс! Вставай!
С носа донёсся характерный звук пробуждения человека, который не собирался просыпаться.
Граббс вскочил, протёр глаза, ничего толком не понимая, но уже чувствуя, что происходит что-то исключительно важное, и рванул к удочке.
— Тунец! — заорал он, хватаясь за леску. — Огромный! Смотри, как водит!
Он начал тянуть, упираясь ногами, выгибаясь, сопя, ругаясь и вкладывая в это дело всю накопившуюся за день энергию. Леска шла тяжело, сопротивляясь, уходя в сторону, под лодку.
Потому что Кокс, сидя за бортом, честно работал второй стороной этого противостояния.
— Под лодку уходит, гад! — орал Граббс. — Хиггинс! Весло тащи! Я его подведу — и бей по голове, а то уйдёт!
Хиггинс уже сгибался пополам от смеха, но всё-таки потянулся за веслом, потому что ситуация явно выходила за рамки обычной рыбалки.
И в этот момент из-за борта, на фоне закатного солнца, медленно, театрально, с достоинством, которое трудно было не оценить, поднялась фигура.
— Я тунец… — утробно прогудел Кокс. — Я говорящий тунец…
Наступила пауза.
Граббс замер.
Его лицо за секунду прошло все стадии осмысления происходящего — от недоумения до глубокой личной обиды.
Он побледнел. Потом покраснел.
Потом, не говоря ни слова, вырвал у Хиггинса весло и с чувством, без суеты, приложил «тунца» по голове.
Минут через двадцать море снова стало мирным.
Граббс сидел мрачный, обиженный и принципиально молчал. Хиггинс время от времени начинал хрюкать от смеха и тут же пытался сделать вид, что это не он. Кокс лежал на спине и осторожно ощупывал здоровенную шишку на лбу.
— Ну что, придурки, развлеклись на славу, — произнёс он, слегка морщась.
И в этот момент тихо звякнул колокольчик.
— Кокс! — пробурчал Граббс, не поворачивая головы. — Иди в ж…у со своими шуточками!
— Почему? — искренне удивился Лёха, даже не поднимаясь с другой стороны.
Граббс медленно перевёл взгляд на удочку.
Потом на Кокса.
Потом снова на удочку.
— А там тогда кто? — спросил он с тем выражением, с каким обычно задают вопросы, на которые не получается найти ответ.
— Тунец, — спокойно улыбнулся Лёха.
Граббс сорвался с места.
Удочка выгнулась дугой, леска натянулась, вода за бортом закипела.
Началась настоящая борьба.
На этот раз — без шуток.
Несколько очень напряжённых минут Граббс тянул, упирался, сопел и ругался, пока наконец не подтянул добычу к корме. Лёха перегнулся через борт, ухватил рыбину за жабры и с усилием втащил на палубу здоровенного тунца.
— Больше метра! — в восторге проорал любитель рыбной диеты. — Метра два! А вообще почти два с половиной.
— Ну, может, метр с небольшим, не больше, — критически оценил Кокс успехи новоявленного рыболова.
Тушка глухо шлёпнулась и стала прыгать по палубе, пока Хиггинс не влепил ей гаечным ключом. Рыбина осталась лежать неподвижно, как доказательство того, что иногда жизнь всё-таки исправляется.
— Ну вот, — сказал Лёха, — теперь голод нам не грозит. Рыбная диета до конца недели.
И действительно, вскоре тунец прочно занял своё место в рационе экипажа — в разных состояниях, разной степени готовности и разной степени сомнительности.
Идиллия длилась, правда, недолго.
Где-то высоко, на фоне выцветшего неба, появился тёмный силуэт.
Он зашёл от солнца.
И его никто не заметил.
Точнее, должен был заметить Граббс, но представитель экипажа на дежурстве в этот момент был занят исключительно внутренними процессами, связанными с тунцом.
Итальянский «Фиат», естественно, выбрал болтающийся на буксире «Валрус» и зашёл в атаку спокойно, без суеты, как человек, который знает, что его не ждут.
Длинная и злая очередь разорвала тишину.
И обшивка «Валруса» вздрогнула, словно кто-то вдруг напомнил ему, что война всё ещё идёт.
Глава 25
Три балбеса, не считая крупнокалиберного аргумента
10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.
Утро вступало в свои права с той средиземноморской неторопливостью, когда рассвет не спешит, а разводит краски на небе, как художник, который никак не может подобрать нужный оттенок. В конце концов он махнул рукой, и на свет появилось солнце — щедрое, золотистое, с длинными тенями на воде и той особенной утренней тишиной, когда даже море ещё не проснулось и только лениво вздыхает во сне.
Лёгкий бриз, ровно такой, чтобы паруса не болтались
