никогда не принимал всерьез, оно лишь показало избирателям Томми, что если с сердцем у него все в порядке, то мозгов ему сильно не хватает.
Не дождавшись ответа, я подал ему газетную вырезку. Он потянулся за ней здоровой левой рукой, и тут меня вдруг осенило – я понял, кто этот человек и почему Шафик так боится его. И меня тоже внезапно охватил страх: я увидел у этого ничем не примечательного, невежественного и упрямого человека, ненавистника Америки и самозваного морского эксперта, на левом запястье женские наручные часы фирмы «Бланкпейн».
Это был иль-Хайауин.
Удивительно тонкий корпус этих изящных и элегантных часов был искусно выполнен из золота и платины. Кроме малых габаритов, в них не было ничего собственно дамского. И стоили они кучу денег – я это знал точно, потому что покупал их сам.
Пять лет тому назад мы встретились с Шафиком в Вене в отеле «Сахер». Это было ранней весной, вечером, и Шафик замешкался, наслаждаясь фирменным тортом, пока не настало время ехать в аэропорт. Мы, как всегда, разговаривали на его любимую тему – о женщинах. Вдруг он выронил вилку и выругался по-арабски. Затем, перейдя на французский, воскликнул: «Боже мой, я совсем забыл! Я должен был купить подарок. Пол, помоги мне, пожалуйста!» Он даже побледнел.
Затем мы очень долго рыскали по всей Вене в поисках ювелира. Сначала я подшучивал над Шафиком, что он так близко принимает это к сердцу, но оказалось, часы предназначаются легендарному Хайауину и должны быть преподнесены от имени самого полковника Каддафи. Тогда я понял, какая кара грозит Шафику, если он не выполнит этого поручения. Но все наши поиски оказались бесплодными. «Бланкпейн» были не чета всем прочим – это настоящие, старомодные, ручной работы швейцарские часы с механическим заводом, без всякой там электроники, кварца и батареек, их нужно было специально заказывать. Магазины уже закрывались, и Шафик был в полном отчаянии, когда вдруг в одной лавочке на узенькой улице возле собора Святого Стефана мы нашли то, что искали. Это был редкий экземпляр, очень дорогие и очень красивые, но дамские часы.
– Ты думаешь, он заметит, что они не мужские? – волновался Шафик.
– Они не выглядят как дамские, – заметил я, – разве что очень маленькие.
– О господи боже мой! – Христианская божба казалась Шафику выразительнее, чем арабские ругательства. – Если окажется, что это не то, он убьет меня!
– А если ты вернешься вообще без часов?
– Тогда Каддафи отрежет мне яйца!
– Мы берем их, – сказал я продавцу и подал ему свою кредитную карточку.
И вот теперь я увидел эти часы на руке Халила и догадался, кто он. Хайауин не настоящее его имя, равно как и Халил и Дауд Малиф – так обычно называли его западные газеты. Иль-Хайауин – это арабское оскорбительное слово, означавшее «животное», первый слог этого слова произносится взрывным выдохом. Но никто никогда не осмеливался произнести это слово в лицо Халилу, ибо во всем мрачном мире террора он слыл самым изощренным, самым свирепым и самым отчаянным из всех убийц, какие когда-либо выходили из лагерей палестинских беженцев. В этом пантеоне смерти Хайауин был главным божеством, беспощадный убийца, надежда всех этих обездоленных людей. В трущобах Газы и в гетто Хеврона он представлялся олицетворением борьбы за равенство, он наводил страх на израильтян и терроризировал американцев. Дети в лагерях палестинских беженцев слушали легенды о подвигах Хайауина: как однажды он убил израильского посла в чайном садике в Женеве, как бросал бомбы в американских солдат в ночном клубе во Франкфурте, как захватил израильский школьный автобус и перебил всех, кто там находился, как освободил заключенных палестинцев из тюрьмы в Омане. Где бы несчастье ни сразило кого-нибудь из врагов Палестины, заслуга в этом всегда приписывалась ему. Так, когда охваченный пламенем пассажирский лайнер упал с неба над Шотландией, палестинцы довольно посмеивались: иль-Хайауин снова взялся за дело. Некоторые западные журналисты высказывали сомнение, что такой человек существует на самом деле: они полагали, что такая могучая личность, как иль-Хайауин, – мистический образ, порожденный фантазией отчаявшегося народа. И все же он существует, и я разговариваю с ним в кают-компании французской яхты, стоящей на якоре в гавани Монастир.
Террористы живут в своем собственном мире искаженных представлений. Этому миру присуща особая логика. Их отношение к реальной действительности подчинено понятию о верности своей высокой цели, и любое существо, которое движется, ползает и роится на земле, рассматривается ими под этим углом зрения; и не существует на свете ничего такого, что из-за своей отдаленности, обыденности или невинности могло бы оказаться вне предначертания этой высшей цели. Так, например, с точки зрения человека такого склада, как иль-Хайауин, игра в бейсбол – это не просто безобидное времяпрепровождение, это свидетельство того, что американское общество не придает должного значения чудовищному преступлению, которое совершается против палестинского народа. Более того, это значит, что американский народ сознательно не хочет видеть это преступление, предпочитая наблюдать за игрой. И следовательно, убийство людей, присутствующих на играх в бейсбол, может быть оправданно, поскольку это заставит остальную Америку понять эту истину. А поскольку они все видят через искаженную призму, то в их мире опрокинутых представлений вполне разумно, например, нагрузить золотом судно и оплатить им оружие. Разумно рисковать этим золотым грузом, переправляя его на парусном корабле через Атлантический океан. Разумно, наконец, предоставить выбор судна палестинскому террористу – это также имеет для них какой-то смысл. И то, что согласно этой же извращенной логике самый знаменитый среди палестинцев убийца участвует в покупке ракет «Стингер», предназначенных для Северной Ирландии, также вписывается в эту логику.
А может быть, все не так.
Халил спрятал сложенную газетную вырезку обратно себе в карман. Его сигарета догорела, и он закурил другую, глядя мне прямо в глаза.
– Шэннен, вы уехали в Ирландию, когда вам было двадцать семь, не так ли? – спросил он с какой-то неприязнью в голосе.
– Да.
– Вы прожили год в Дублине и в Белфасте – два?
– Да.
– Вы вступили в ряды ИРА?
– Именно ради этого я и приехал в Ирландию.
– И по просьбе ИРА вы поселились на материке в Европе?
– Да, из материковой Европы легче, чем из Ирландии, поддерживать связь с иностранными группами.
– Однако шесть лет спустя вас отстранили от таких дел. Почему?
Я понял, ему известно про меня все, и этот допрос нужен только для того, чтобы я почувствовал себя не в своей тарелке.
– Из-за женщины, – сказал я.
– Ройзин Донован. – Он произнес это имя, и оно повисло
