пришла деревянная лошадка, подаренная Хуаном. Однажды на рассвете, когда усталость наконец взяла свое, мальчик почти уже уснул, как вдруг кошмар вновь навалился на него и заставил пробудиться. Дрожа от страха, он прижался лицом к лошадке и сомкнул веки. Тьма, наполненная кровью Матео, рассеялась, и на смену ей прискакали лошадки из Лошадиного рая, куда Хуан обещал его отвести и где его ждал великий повод для улыбки. Так он обнаружил, что, если обнять игрушку, кошмар исчезает и можно уснуть.
И сейчас, как только Хуан упомянул Матео и Антонио захлестнула привычная волна паники, он потянулся за талисманом, помогавшим справиться с наваждением. Прижавшись к лошадке лбом, он сосредоточился и мигом обрел спокойствие. Затем повернулся к Хуану, который недоверчиво смотрел на него, и покачал указательным пальцем справа налево.
– Что значит – нет? Тебе надоела бедная коняшка?
Антонио кивнул на улицу Санта-Исабель и снова покачал пальцем.
– Человек, потерявший сознание, не убивал твоего брата?
Малыш кивнул.
– Значит, ты все видел собственными глазами?
Почувствовав очередной приступ тревоги, Антонио повторил церемонию: прижался лбом к лошадке, пришел в себя и печально вздохнул.
– Ты видел негодяя, который отнял у нас Матео? – спросил Хуан.
Малыш покачал рукой из стороны в сторону, что означало «да, но нет» и, снова указав на главную улицу, повторил жест отрицания.
Хуан все понял. Ему несложно было разобрать сообщение Антонио, Матео научил его общаться со своим братом. Выучить незнакомый язык стоило некоторого труда, однако благодаря постоянной практике Хуан усвоил его и мог без особых усилий расшифровывать любые сигналы.
– Ты его видел, но не рассмотрел, однако этот кто-то не похож на человека, упавшего в обморок, – заключил он, не сводя глаз с Антонио; тот в подтверждение его слов показал два пальца, а затем спрятал один.
– Речь идет о двух людях, и ты готов описать мне первого.
Малыш важно задрал нос и принялся расхаживать взад и вперед.
– Красавчик? Щеголь! Франт? Фанфарон?
Импровизированный актер отклонил все предложенные варианты и вытянул шею, скривив губы в самодовольной гримасе.
– Я не понимаю тебя, черт возьми! – запротестовал Хуан, поднося свечу ближе, чтобы лучше различать его движения. – Перестань так изгибаться, а то вывихнешь шею. Что означает эта гримаса? Ты будто навоз унюхал.
Антонио извлек из кучи мусора какую-то тряпицу, соединил ее уголки, изобразив кошелек, и надул щеки.
– Состоятельный человек? Богач?
Малыш сделал вид, что вытирает пот со лба, и театрально кивнул. Затем коснулся груди Хуана.
– Такой же богач, как я? Пресвятая Дева! Если будешь сравнивать меня с этим задавакой, мы с тобой совсем запутаемся.
Мальчик приосанился, затем по-стариковски сгорбился, показав, что отметает оба предположения, и, наконец, коснулся руки Хуана и улыбнулся.
– Понял! Ни сопляк, ни дед. Такой же, как я. Мой ровесник.
Антонио захлопал в ладоши, после чего выставил еще один палец, заявляя, что готов перейти к описанию второго убийцы. В следующую секунду он принялся размахивать воображаемым мечом, изображая сражение.
– Задира? Рыцарь? Дуэлянт!
Антонио начертил пальцем на груди крест и закутался в вымышленную мантию, цвет которой соответствовал цвету царапины на его локте.
– Плащ цвета бургундского вина? Значит, солдат.
Удовлетворенный своими успехами, мальчик похлопал его по плечу. Затем показал правую ладонь, сжал ее в кулак и поднял большой палец.
– У него не хватает четырех пальцев на правой руке.
Антонио восторженно запрыгал. Это была не просто увлекательная игра: мальчик впервые донес до Хуана то, с чем не мог справиться в одиночку. Мысль о том, что Хуан разделит с ним этот груз, заглушала страх. Отныне воспоминания станут менее болезненными.
– Знатный вельможа и вояка с изувеченной правой рукой, – подытожил Хуан. – Ты отлично все рассказал, хотя видел их издали и в темноте. Выходит, ты прав, и писака тут ни при чем. Дьявольщина! Неужто история про то, что несчастные Кастро возглавляют Секту, – брехня? Но если их обвиняют в ритуальных убийствах, им крышка. Болтовня в говорильне – одно, инквизиция – совсем другое. Вовремя Алонсо унес ноги. А я-то, дуралей, считал его сыном убийцы, который предал земле моего друга и изуродовал его тело.
Откровение настолько поразило Хуана, что он не подумал о сходстве между «воякой с правой рукой без пальцев» и Маркесом, своим покровителем. Ничего удивительного тут не было. Мадрид кишел безрукими ополченцами, и такая примета не способствовала раскрытию тайны. Упоминание о прядях волос, украшавших плащ убийцы, мгновенно бы стало связующей нитью. Однако Маркес, соскочив с лошади, снял плащ, и сидевший в отдалении Антонио не заметил этой вопиющей подробности.
– А что ты имеешь в виду, говоря, что видел их наполовину?
Сделав вид, что держит фонарь, ребенок закрыл лицо руками, и его движения стали мягкими, как у женщины. Затем он изобразил борьбу, стащил с головы шляпу, постучал себя по лбу и потянул за волосы, после чего водрузил шляпу обратно, скрыв лицо. Под конец рассказа он снова указал на улицу Санта-Исабель и покрутил головой.
После некоторых раздумий Хуан начал подбирать слова, пытаясь расшифровать эти гримасы и ужимки.
– Посмотрим, понял ли я тебя: в темноте ты плохо видел их рожи, но фонари помогли кое-что разглядеть. Они напали на Боусу, та начала сопротивляться и сумела сорвать с них шляпы. Прежде чем они надели их обратно, ты различил космы, которые нисколько не напоминали шевелюру человека, упавшего в обморок. Все верно?
Антонио кивнул. Затем поднял руки, соединил пальцы, образовав полукруг, и запрокинул подбородок к ночному небу.
– Падающие звезды? – озадаченно спросил Хуан. – Луна?
Мальчик отверг обе догадки и замахал рукой, словно держал в ней воображаемый веер.
– Жара? Ах, ты имеешь в виду солнце. Его лохмы напоминают солнце? Понятно, один из них белокурый. Кто именно? Тот, что одет получше?
Антонио кивнул и снова поднял два пальца. Пощупав макушку, он покрутил головой, затем провел вокруг нее пальцем и кивнул на лежавший неподалеку грязный снег.
– Понятно. Знатный кабальеро – блондин, а у солдата есть лысина, окруженная пепельно-седыми волосами.
Гордый своим талантом описателя, мальчик по-петушиному выпятил грудь.
– Испанская империя теряет великого летописца, – пошутил Хуан. – Скажи, если бы ты встретил этих двух негодяев, ты бы их узнал?
Антонио виновато опустил голову.
– Не казни себя. Ночью на холмах темнее, чем под мышкой у сверчка. Филин пути не разберет. Ты и так видел достаточно. Послушай, ты можешь рассказать мне, что произошло?
Вцепившись в деревянную лошадку, Антонио попытался что-то изобразить, но потом съежился и заплакал.
– Успокойся, приятель; все позади. – Хуан обнял Антонио. – Ты храбрый мальчик. Прошу тебя, расскажи мне еще кое-что. Когда
