с каждым встречным на улице.
Я улыбаюсь.
– Послушай, – говорит Дэмиен. – У Джейка все хорошо?
На мгновение я замираю.
– А что? Почему ты спрашиваешь?
– Я с утра понедельника пытаюсь связаться с ним, но он не отвечает. На него это не похоже. – Дэмиен ждет, что я что-то отвечу, но у меня нет слов. – Я к тому, что, если он дома, передай ему трубку, ладно? Это на минутку.
– Джейка нет, – говорю я. Странно, что он не отвечает Дэмиену.
– Нет?
– Нет. Он на работе. – Это единственное, что я могу сказать, не солгав. Сейчас семь часов. У Джейка операционный день. Может быть, стоит поехать к нему на работу? Нет, этим я только усугублю ситуацию. Он придет, когда будет готов.
– Можешь передать ему, что я звонил? И попроси перезвонить мне, ладно? – Дэмиен говорит, что хочет рассказать Джейку хорошие новости. Они очень близки. Вместе учились в колледже. Состояли в одном студенческом братстве. Дружат уже два десятка лет. Дэмиен был шафером на нашей свадьбе, а Джейк – на их с Анной. Мой муж произнес там такую речь, что гости умирали со смеху. Я до сих пор помню это, хотя иногда кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как видела совершенно другого Джейка, счастливого и беззаботного. И все же я не могу понять, почему Джейк не отвечает на звонки и сообщения Дэмиена, если злится на меня.
– Да, конечно, передам. – Сердце колотится так, что я задыхаюсь. – Просто он очень занят на работе. – Мне надо что-то сказать, как-то объяснить поведение Джейка. Тянусь за бокалом, пью и тут же наливаю еще.
Мы прощаемся. Я обещаю передать Джейку, чтобы позвонил Дэмиену.
Легко сказать.
Как передать что-то Джейку, если он не желает со мной разговаривать.
Кристиан
Посреди ночи бужу Лили.
– М-м-м? – мычит она спросонья.
– Что ты сделала с камнем?
Я не спал всю ночь, думал об этом камне – где он и есть ли на нем кровь, как на рукаве рубашки, и если да, то есть ли там и отпечатки пальцев Лили.
Она переворачивается на спину и открывает глаза.
Я вижу в темноте белки. Лили спит в моих старых рубашках, которые достала из пакета «Гудвилл» и объявила своей собственностью. Эта рубашка фланелевая, мягкая на ощупь. Рубашки длинные, потому что я намного выше Лили, рост которой чуть выше ста шестидесяти сантиметров. Рубашка достает ей до середины бедра. Я прижимаюсь ногой к ее ноге, теплой под тяжелым одеялом.
– Я его выронила… наверное, – бормочет она.
– Помнишь где?
– Не знаю.
Ладно, говорю я. Жду, пока дыхание Лили замедлится и выровняется, пока она снова заснет. Осторожно, стараясь не разбудить ее, сползаю с кровати. Роюсь в шкафу, ищу одежду, которую Лили носила вчера: прежде всего белую рубашку, а также брюки, трусики, пару носков. Отношу одежду вниз, складываю в полиэтиленовый пакет, крепко завязываю его на узел и оставляю у двери гаража.
Придется от них избавиться.
Рано утром уговариваю Лили взять отгул на работе. Я уже позвонил своему начальнику и сказал, что меня не будет. Тест по математике вполне может провести кто-то другой. И дети один день без нее проживут. Слышу, как она звонит, говорит, что, наверное, съела что-то несвежее и ее беспокоит желудок. Лили редко, если вообще когда-либо, пропускает работу, и тот, с кем она разговаривает, понимает и сочувствует. Использовать в качестве оправдания беременность нельзя, потому что мы никому еще об этом не сказали.
Лили говорит, что этой ночью спалось лучше. А вот я почти не спал. Тем не менее на ее лице странное, озадаченное выражение, как будто она думает о чем-то. Переживает тот момент, когда Джейк Хейз толкнул ее на землю?
Я наливаю себе чашку кофе. Сижу и наблюдаю из-за чашки, как Лили расправляется с тостом. Она уже говорила мне, что ключ к борьбе с утренней тошнотой – это поесть. Голод усугубляет ситуацию. Я наблюдаю за ней, и надо сказать, даже в таком состоянии она отрада для глаз.
У нее круглое лицо и пухлые щеки, черты мягкие, ничего чрезмерно угловатого или острого, хотя глаза большие. Кожа напоминает сатин, и я полагаю, что она останется такой, даже когда ей будет шестьдесят или семьдесят и мы вместе состаримся и поседеем.
– Что? – спрашивает она, заметив, что я смотрю на нее.
Я ставлю чашку на стол.
– Если ты и сделала ему что-то, это была самозащита, – говорю я, чтобы успокоить ее и заглушить голоса в ее голове.
Лучше бы промолчал, потому что сделал только хуже.
– Ты думаешь, я убила его? – спрашивает она.
Я думаю о крови на рукаве ее рубашки, той рубашки, что в пакете у двери, пытаюсь прикинуть, сколько же было крови. Возможно, Лили всего лишь сломала ему нос при ударе. Сломанные носы, как правило, сильно кровоточат, но это не смертельно.
– Я имею в виду, что ты не должна винить себя за то, что сделала или не сделала. Он сам поставил тебя в трудную ситуацию и не оставил тебе другого выбора, кроме как защищаться. Ты ведь это понимаешь?
– Я все думаю, что если бы я просто закричала, кто-нибудь, возможно, услышал бы меня. Или же он просто испугался бы. – Она качает головой, ее глаза наполняются слезами, тост в руке дрожит так, что она откладывает его в сторону, чтобы не уронить. – Мне кажется, я не кричала. Прокручиваю все в голове снова и снова, пытаясь вспомнить. Нет, думаю, молчала. Почему я просто не закричала?
– Потому что ты защищалась. Это лучше, чем кричать. Ты не позволила себе стать жертвой.
Она смотрит на меня, но ничего не говорит. Потом кивает, но, по-моему, я ее не убедил.
Перед отъездом кладу в багажник вещи: лопату, перчатки, мешки для мусора – на всякий случай. Лили этого не видит.
С восходом солнца мы выходим из дома и направляемся в лесной заповедник.
– Почему ты решил туда поехать? – спрашивает Лили.
– Хочу, чтобы ты показала мне, где это случилось.
– Зачем?
– Хочу увидеть все своими глазами.
Я не говорю Лили, что хочу найти тот окровавленный камень, который может послужить уликой против нее. Неплохо бы найти и пропавшую сережку. Думаю, она выпала, когда Лили пыталась вырваться. Мне нужно избавиться от любых доказательств того, что она там была.
– А если он здесь? – спрашивает она боязливо.
– Нет, – говорю я, но она не верит. Мы оба знаем, что я ничего не знаю. Но если он
