конце концов, любая необычная судьба становится интересной историей для других – тем более судьба того, кого ты знал и кто кончил трагично.
На рассвете следующего дня после двадцать четвертого дня рождения – то есть в первый день новой жизненной главы – он, будучи пьяным, упал с шестого этажа. Смерть наступила мгновенно.
Такую историю никто не забудет – но Ян Сяочжу умудрялась. С равными промежутками – за едой, у раковины или в постели – она вдруг спрашивала:
– А как умер Тэн Сяо?
И мне приходилось, словно заезженная пластинка, повторять:
– Двадцать четыре года, пьяный, шестой этаж, смерть на месте.
Постепенно я начал сомневаться: может, это не ее забывчивость, а мои воспоминания подводят? Я копался в себе, проверял факты, а когда она спрашивала снова – зависал в нерешительности.
Ян Сяочжу с азартом помогала мне восстанавливать детали. То, что Тэн Сяо мертв, неоспоримо. Но обстоятельства его смерти стали для нас квестом, добавив нашим пресным отношениям острый вкус тайны. Порой мне казалось, что мы вместе лишь затем, чтобы изучать этого мертвеца. Тэн Сяо сидел между нами – и его незримые руки соединяли наши.
* * *
Тэн Сяо был из тех, кого замечают везде – особенно в начале 90-х, когда нам было по шестнадцать-семнадцать и мы бунтовали, стирая границы между добром и злом. Такие, как я, – заучки с книжками – никому не были интересны. А вот Тэн Сяо, носившийся по школе с шайкой хулиганов, сводил девчонок с ума. Они проходили мимо него – он вечно с сигаретой в зубах – с напускным высокомерием, бросая украдкой взгляды, а за поворотом оборачивались. Тэн Сяо привык к таким взглядам. Иногда лениво провожал их глазами, пока девчонка не краснела до ушей. В моей памяти он всегда был окружен девушками: в понедельник уплетал шашлычок из тофу с девушкой А на клумбе, в среду уже смеялся с девушкой Б на турнике. Любая, кто «была с ним», на время становилась изгоем, но вскоре подружки облепляли ее с вопросами: думаю, сначала из-за зависти, потом из любопытства. Тэн Сяо так часто менял девушек, что, куда бы ни пошел, натыкался на обиженные взгляды. Это его забавляло. Он выражал это преувеличенно усталым тоном: «Ну и надоели же они мне!»
Мы стояли под душем в общественной бане, когда он это сказал. Я мельком глянул на его густую растительность ниже пояса и молча отвернулся. Он заметил мой взгляд, посмотрел на меня – и разразился хохотом.
Тэн Сяо устроил в своей личной жизни полный бардак и держался как прожженный ловелас, но я точно знал, что тогда он еще был девственником. Потому что только когда его спутницей стала девушка K., которая ходила носками врозь, он наконец в возбуждении рассказал мне про ощущения от поцелуев. Он лежал у себя дома на шезлонге и сказал: «Немного похоже на жевание жвачки». После этого начал скрипеть и покачиваться, уставившись в потолок мутным взглядом, время от времени причмокивая и фыркая от смеха. Я опустил глаза к задаче по геометрии, но никак не мог ее решить. Позже, когда Тэн Сяо списывал у меня домашку, он неожиданно ее решил – мы оба были в шоке.
* * *
– Жвачка… – Ян Сяочжу закусила соломинку, глядя куда-то в окно, и вдруг рассмеялась. – Ну надо же, правда немного похоже…
Я стряхнул пепел с сигареты:
– Похоже? Разве что он прикусил той девчонке язык.
Ян Сяочжу захихикала, а потом с серьезным видом добавила:
– Точно прикусил!
Тут уже рассмеялся я.
* * *
День был хмурый. Мы с Ян Сяочжу вышли из ресторана и решили пойти в кино. «Потерянные в Пекине» – фильм с содержанием, полным соблазна. В сыроватом кинозале витал запах гормонов. Мы сидели на балконе. Ян Сяочжу нежно обняла меня за шею и осторожно начала целовать. Я страстно ответил ей. Ее язык медленно скользил у меня во рту, словно маленькая змейка. Когда Фань Бинбин и Тони Люн на экране закричали в экстазе, я запустил руку ей под одежду.
Она резко оттолкнула меня, встала и вышла в темный проход. Я не знал, куда она ушла, и подумал, что это очередной ее внезапный побег. Уже собирался уходить в полной апатии, как она вернулась – и протянула мне маленький пакетик. Это были жевательные конфетки QQ. От ее волос пахло дождем. Она разорвала свой пакетик, не отрываясь от экрана, и в мерцающем свете медленно начала жевать.
* * *
Я с трудом переложил два больших пакета в левую руку, а правой достал из кармана телефон.
– Алло?
– Ты где? – раздался голос.
– В «Карфуре»[208]. Ты уже с работы?
– Хи-хи, меня отправили по делам, так что у меня весь день свободный… В каком «Карфуре»?
– У Северного вокзала.
– Отлично, я рядом. Жди меня.
Через пять минут Ян Сяочжу стояла передо мной, разглядывая пакеты в моих руках.
– Столько всего купил…
– Ага.
– Домой?
– Нет, в дом престарелых.
– В дом престарелых?
– Да. Хожу туда каждый месяц. Пойдешь со мной?
Ян Сяочжу на секунду заколебалась, затем кивнула.
* * *
Она по-прежнему не узнавала меня, сидя на растрепанной кровати и тупо уставившись на меня; слюна стекала по подбородку на грудь. Я достал банку сладкой каши «Восемь драгоценностей»[209], открыл и сунул ей в руки. Она внимательно разглядывала ее какое-то время, наконец поняла, что это еда, и заулыбалась.
Пока она ела, я навел минимальный порядок в захламленной комнате. Ян Сяочжу стояла в дверях, молча наблюдая за мной. Оглядевшись и не найдя второго стула, я кивнул в сторону односпальной кровати. Ян Сяочжу взглянула на покрытое пятнами постельное белье, но не сдвинулась с места.
Я виновато улыбнулся, разложил принесенные вещи, затем снял пододеяльник, простыню и наволочку.
– Посиди с ней, главное – чтобы не убежала, – сказал я Ян Сяочжу и направился в прачечную.
Сдав грязное белье и забрав постиранное в прошлый месяц, вернулся в комнату. Ян Сяочжу заплетала ей волосы – седые спутанные пряди покорно поддавались ее пальцам, постепенно превращаясь в косу.
– Красиво? – спокойно спросила Ян Сяочжу.
* * *
В те дни мать Тэн Сяо возлагала на меня большие надежды. Она мечтала, чтобы я повел ее драгоценного сына по пути прилежной учебы и почтительного отношения к старшим. После смерти мужа эта женщина жила исключительно ради сына. Она работала до изнеможения, и вскоре их дом стал одним из самых зажиточных в округе – по тем временам случай редкий.
Я
