адвоката Ройлотта на последнем заседании вызвали у меня такое восхищение, что я уведомил Бартнелла о намерении услать пару своих человек из Лондона. Вот до какой степени это на меня подействовало. Шеф простонал что-то насчет нехватки людей, но выслушав мои доводы, согласился. В итоге подтверждение пришло даже быстрее, чем я предполагал. Видимо, встречаются они довольно часто
. Она желает знать не из газет, а от него лично, как идет
ее дело. Как только в Ярд доставили телеграмму, Бартнелл сразу же разыскал меня.
– Ошибки нет? – поинтересовался я на всякий случай.
– Наблюдение зафиксировало, как они беседовали в доме. Содержание разговора неизвестно.
Могли бы и прогуляться, погода в эти дни стоит чудесная. С другой стороны, подобраться к объекту слежки в местечке вроде Хэрроу дело безнадежное.
– Сколько длился разговор?
– Чуть больше часа. Затем он вернулся в Лондон.
– Жаль.
– Вы бы предпочли, чтобы он заночевал у нее? – улыбнулся суперинтендант.
– Интимная связь – лучшее доказательство.
– Все еще сомневаетесь? Сразу после заседания он устремляется туда. Зачем? Ясное дело – отчитываться! Надеюсь, вы не станете спорить, что сговор не всегда заключают в постели? Тем более, что в данном случае, как я понимаю, речь о деньгах.
– Разумеется. Она бьется за то, что считает своим по праву.
– Справедливости ради, мы же знаем, что у нее есть все основания для этого. В конце концов, вы же сами логически предугадали такую встречу. И убеждали меня в необходимости наблюдения.
– Так-то оно так. Но мы знаем, что он ведет собственное расследование. Гипотетически не исключено, что он приезжал к ней с расспросами, как я.
– Значит, пока вы не присоединитесь к ним под одеялом, чтобы добыть железные доказательства, объяснений от вас я не дождусь?
– Почему же…
– Вот и я так считаю, – подвел итог заминке шеф. – Рассказывайте.
Я рассказал. Сначала о том, как впервые заподозрил неладное. Ожидалось, что стороны на процессе станут состязаться за право первоочередности наследования имущества, но Файнд упорно уводил разбирательство к утверждению вины миссис Армитедж либо ее мужа. Я недоумевал, что это ему даст? Мартин Ройлотт и так-то имел весьма невысокие шансы, когда судья Таккерс признал аргументы Диффендера насчет содержания завещания справедливыми.
Настоящий судья при изучении документа учитывает не только текст, но и контекст. В данном случае контекст состоял в логике, которой руководствовалась жена Ройлотта, когда оформляла свою последнюю волю в столь выгодном для мужа виде. При всем том подтрунивании, которого удостаивается его светлость с его горшками, следует признать, что сэр Уилфрэд настоящий судья. Он недвусмысленно дал понять, что при имеющихся обстоятельствах падчериц Ройлотта следует рассматривать как родных дочерей, иначе воля завещательницы будет грубо нарушена. Но Файнд не унимался и гнул свою линию, даже когда из Калькутты пришло окончательное подтверждение, что сестры Стоунер стоят куда ближе к наследованию, чем его клиент. Речь шла о движимом имуществе, что стоит отметить. Вплоть до последнего заседания, когда эта линия окончательно заглохла, Файнд раз за разом, с каждым вызовом нового свидетеля пытался сплести из разрозненных и слишком свободно толкуемых фактов убедительный для взора присяжных заговор Элен Стоунер с Холмсом, в результате которого пал Ройлотт. Но вина мисс Стоунер, которую он так стремился доказать, ничего бы не изменила для Мартина Ройлотта, потому что между ним и заветной целью расположился еще один наследник. О котором никто не вспоминал.
– Гонория Уэстфэйл! – заключил Бартнелл, являвшийся до сего момента образцовым слушателем, то есть таким, который не перебивает рассказчика очевидными выводами.
– Конечно! Преступник не может наследовать вследствие своего преступления. Если бы суд признал Элен Армитедж виновной в смерти отчима, мисс Уэстфэйл унаследовала бы состояние матери Элен, как ее сестра. Если бы вместо этого была доказана вина Персиваля Армитеджа в смерти его жены или в смерти Ройлотта, Гонория стала бы наследницей Элен как ее тётя. Мартин Ройлотт в любом случае остался бы не у дел, но его адвокат готов был расшибиться в лепешку, только чтобы суд завершился обвинительным заключением. При всем при том, племянник Ройлотта обладал практически стопроцентной возможностью вернуть себе родовое поместье.
– И как я забыл про майорат! – хлопнул себя по лбу суперинтендант. И тут же счел нужным поправиться: – И вы, инспектор, тоже!
– И я, – признал я. И не добавил, что я же о нем и вспомнил, и уж тогда-то удивился по-настоящему. Согласно этому весьма давнему правилу наследник мужского рода имеет преимущественное право перед женщиной, коей безусловно являлась Элен Стоунер, даже в случае дальнего родства, как это было с Мартином. Недвижимое имущество должно было перейти к нему. Несмотря на то, что его адвокат неоднократно поднимал эту тему и заявлял о готовности своего клиента затребовать признание продажи Сток-Морана незаконной, иск им так и не был подан. Адвокат лишь искусно подогревал интерес к этому вопросу, но не более того. Выходило так, что все действия Файнда укладывались в интересы Гонории, а не Мартина. Когда Армитедж признался мне, что Файнд явился к его жене вымогать деньги вместо того, чтобы попытаться вернуть Сток-Моран, у меня отпали последние сомнения. Истинный Ройлотт ни на что не променял бы фамильное гнездо.
– Но почему этот Мартин Ройлотт все еще молчит? – спросил суперинтендант. – Он мог бы подать иск сам, коль его адвокат затеял за его спиной такие игры.
– Он молчит, потому что его не существует вовсе. Как все и полагали с самого начала, у доктора Ройлотта нет наследников. И не было.
– Не существует? – недоверчиво переспросил шеф. – Процесс затеян… без истца? Ради чего?
– Ради процесса. Истец фактически существует, но спрятался за вымышленным именем, не желая раскрывать собственное. Гонория прекрасно понимает, как мило выглядела бы перед присяжными тётушка, судящаяся исключительно из-за денег с племянницей, потерявшей мать, сестру и отчима. Иск от наследника, взывающего к восстановлению чести любимого дядюшки, выглядел более приглядно, а значит имел куда большие шансы на успех.
– Значит, Мартину Ройлотту так и не придется объявиться перед судом? А его светлость так жаждет его увидеть! – Фирменный «бартнелловский» тон не позволял различить, сочувствует ли суперинтендант сэру Уилфреду или насмехается.
– Разве только он один? Все мы лишились предвкушаемого зрелища!
– Но что ей даст процесс?
– В нынешнем виде – ничего. Расчет состоял в том, чтобы инициировать разбирательство, которое докажет несостоятельность прошлого дознания и вернет дело на доследование в полицию, а мы уже в свою очередь раскопаем что-нибудь ужасное на миссис Армитедж или ее мужа. Гонория сделалась бы наследницей, а о Мартине Ройлотте все благополучно забыли бы. Но сэр Уилфред не желал расставаться с ролью предводителя действа, и взялся распутывать дело сам. Похоже, у Гонории создалось впечатление, что полиции не дают развернуться и что наша беседа с нею носила чисто формальный характер. Примерно ту же картину Файнд наблюдал в суде. С определенного момента они начали проявлять признаки нетерпения. Файнд утратил осторожность и принялся набрасываться на всех подряд – на Холмса, на миссис Армитедж, и даже на Перси.
– Хорошо, но почему Гонория прождала четыре года? – продолжал недоумевать Бартнелл. – Что мешало придумать этого Мартина раньше?
– Полагаю, это обусловлено сроком ее знакомства с Файндом.
– Думаете, это его идея?
– Уверен, сама бы она до нее не додумалась. Не то чтобы ей не хватило хитрости. Скорее юридических знаний, с которыми у этого авантюриста полный порядок.
– Как вам кажется, повлияла ли как-то на их планы смерть миссис Армитедж?
Я и сам задавался таким вопросом, но ответа на него пока не нашел. Все, что я смог сообщить шефу, касалось странного поведения Гонории в тот час, когда я беседовал с нею. Она явно была не в своей тарелке, но тогда я не понял, в чем дело. Кроме прорывающейся помимо воли желчи ко всем представителям этой несчастной семьи страх и смятение были единственными искренними чувствами, которыми она была охвачена во время нашего разговора. Настолько, что ей с трудом удалось с ними сладить.
– Думаю,
